Алёша не отвѣчалъ на это, а заговорилъ о чемъ-то постороннемъ.
Онъ принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, которые всѣ высказываются въ первое свиданіе, такъ-что, поговоривъ съ ними нѣсколько часовъ, знаешь всю ихъ жизнь, не только прошедшую, но даже и будущую. Не смотря, однако, на эту черту въ его характерѣ, Алёшѣ предназначено было во все время пребыванія его въ Петербургѣ казаться не только невысказавшимся, но даже нѣсколько-таинственнымъ и загадочнымъ, особенно для Ѳаддея Ѳаддеевича, мозговая система котораго была уже, видно, такъ устроена, что онъ въ самыхъ простыхъ, обыдённыхъ случаяхъ умѣлъ находить темную сторону. Дѣло въ томъ, что со втораго же дня своего пріѣзда, Алёша началъ пропадать, такъ-что рѣдко случалось кому-нибудь изъ домашнихъ видѣть его. Вставалъ онъ рано, полъ чай, когда еще всѣ спали, одѣвался, уходилъ со двора и возвращался къ полуночи, а иногда и еще позже. Гдѣ онъ пропадалъ, къ кому ходилъ, что дѣлалъ, этого никто достовѣрно не зналъ, исключая развѣ Евграфа Матвеича, которому случалось иногда его видѣть и говорить съ нимъ, когда онъ ночью возврашался съ своихъ продолжительныхъ прогулокъ.
-- Это ты, Потасовкинъ? окликалъ его тогда съ просонковъ Евграфъ Матвѣевичъ:-- уаза?
Но вмѣсто всякаго отвѣта, другъ его шарилъ въ потемкахъ по комнатѣ и ворча искалъ чего-то, но только опрокидывалъ стулья, съ громомъ двигалъ столами и ничего не находилъ.
-- Потасовкинъ? ты это?
-- Ишь они ус о вы проклятые!
-- Чего ты ищешь? и Евграфъ Матвѣевичъ немедленно бралъ спичку и зажигалъ свѣчу.
-- Ишь, ишь, про-про-проклятая, говорилъ Алёша, стоя середи комнаты, растопыривъ руки и покачиваясь то въ ту, то въ другую сторону:-- её ищутъ... че-че-человѣкъ ее ищетъ, а она въ углу сссама за-за-за-жигается.
-- Что это съ тобою, Алексѣй? ты никакъ...
-- Ты, Евграша, не в-в-вѣрь, что они г-говорятъ тебѣ. Передушу жь я ихъ!