И онъ съ сердцовъ ударялъ кулакомъ по чему ни попало, а потомъ ужь, когда языкъ отъ упражненія пріобрѣталъ нѣкоторую твердость, заводилъ какой-то длинный разсказъ, въ которомъ по безсвязному фонду мелькали невѣроятные образы маркёра съ кіемъ и ставками въ рукахъ, господина съ усами, хохломъ и кіемъ, задорной ватаги подгулявшихъ буршей, и прочихъ апогрифовь мелкой трактирной жизни. Въ разсказѣ Алёши всѣ эти лица являлись только мимолетными видѣніями, и Евграфъ Матвѣевичъ никакъ не могъ изъ всего этого матеріала добиться какой-нибудь связи и узнать положительно, какъ провелъ день Алёша, но за то пріобрѣталъ достоверное свѣдѣніе о столкновеніи своего друга съ противоположными интересами всѣхъ вышеозначенныхъ апогрифовъ -- столкновеніи, въ которомъ Алёша непремѣнно игралъ роль Ильи Муромца или Полкана-богатыря.
-- Ты, Алёша, ты теперь ложись спать, а завтра мы съ тобой потолкуемъ, Алёша, говорилъ Евграфъ Матвѣевичъ, начинавшій трусить:-- ты... теперь не твердъ въ своихъ убѣжденіяхъ.
И Алёша начиналъ плакать.
-- Я тебя очень-люблю, Евграша! Я очень-добрый человѣкъ, Савелій Ѳомичъ тоже очень-добрый человѣкъ, и Лиза добрый человѣкъ, и ты добрый человѣкъ, и я добрый человѣкъ, очень-добрый, мы всѣ добрые человѣки, Евграша...
Тутъ онъ всхлипывалъ.
-- И Алексашка добрый человѣкъ; вѣдь онъ мнѣ служитъ, онъ очень-добрый человѣкъ; и деревня у меня есть; тамъ Марья Степановна меня ожидаетъ, и деревня добрый человѣкъ, и всѣ мы терпимъ горе и всѣ мы... умремъ!
Тутъ онъ рыдалъ.
-- Ты чорствый человѣкъ, Евграша! я вотъ плачу, а ты не плачешь...
И все въ этомъ тонѣ говорилъ онъ до-тѣхъ-поръ, пока не являлся, къ величайшей радости Евграфа Матвѣевича, добрый человѣкъ Алексашка съ заспанными глазами и зѣвотой, и кой-какъ не уводилъ своего расчувствовавшагося барина отъ его чорстваго друга и не укладывалъ на постель.
Иногда, но очень-рѣдко, Алёша оставался дома, и тогда онъ на минуту заходилъ къ Савелью Ѳомичу, говорилъ ему о своемъ дѣлѣ, которое несомнѣнно подвигается впередъ, съ свойственною откровенностью разсказывалъ ему, гдѣ онъ былъ, что видѣлъ и даже признавался, что онъ тамъ-то и тамъ-то подгулялъ. Изъ всего этого Савелій Ѳомичъ заключилъ, что Петербургъ, на который въ началѣ Алёша не хотѣлъ промѣнять своей Крутиловки, пришелъ ему наконецъ по нраву и, по своей терпимости, извинялъ разгулъ своего бывшаго питомца, любуясь его наивно-свѣжею природою. Конечно, большая часть похожденій Алёши оставалась тайною для Савелья Ѳомича; онъ даже и не подозрѣвалъ о ночныхъ бесѣдахъ Алёши съ Евграфомъ Матвѣевичемъ и преспокойно строилъ себѣ воздушные замки. "Ахъ" думалъ онъ: "еслибъ они сошлись съ Лизой и все устроилось къ лучшему, я бы вышелъ въ отставку -- до пенсіона мнѣ одинъ только годъ остался -- и поѣхалъ бы съ ними вмѣстѣ отдыхать въ подмосковную и любоваться ея счастіемъ!" И добрый старикъ немного кривилъ душою и говорилъ Лизѣ: