-- Ты, цыпочка, будь поласковѣе съ Алёшей; онъ человѣкъ хорошій, очень-хорошій, не то, что... нѣкоторые другіе люди.
-- Да я, папочка, никогда его не вижу; онъ къ намъ такъ рѣдко ходитъ.
-- Отъ-того, что ты сухо съ нимъ обращаешься, цыпка. Надобно наконецъ быть немного... того...
-- Что, папочка?..
-- Эхъ, Лиза! какъ ты это, матушка, не понимаешь?.. Ну, нужно быть... этакъ... ну, поразвязнѣе...
-- Какъ поразвязнѣе, папочка? спрашивала докучливая Лиза, лукаво улыбаясь.
-- Ну, матушка, ужь если ты хочешь, чтобъ я тебя училъ какъ, такъ вспомни, что я не танцмейстеръ, матушка, что глазокъ я дѣлать не умѣю, что присядать и книксенамъ разнымъ съ роду не учился. Ужь коль природа тебя не выучила, такъ отцу не научить!..
И, махнувъ рукою, онъ уходилъ къ себѣ въ кабинетъ, или къ Ѳаддею Ѳаддеевичу, который сталъ необходимъ для него въ послѣднее время, не потому, чтобъ давалъ ему какіе-нибудь полезные совѣты, а потому-что Савелью Ѳомичу нуженъ былъ человѣкъ, который бы его слушалъ.
Разъ вечеромъ, недѣли черезъ двѣ послѣ пріѣзда Алёши, когда Савелій Ѳомичъ, Лиза и Ѳаддей Ѳаддеевичъ взялись за налитые стаканы съ чаемъ, въ комнату самымъ неожиданнымъ образомъ вошелъ Евграфъ Матвѣевичъ. Савелій Ѳомичъ вздрогнулъ, Ѳаддей Ѳаддеевичъ сдѣлалъ полуоборотъ на стулѣ и устремилъ на вошедшаго испытующій взглядъ, который, но его мнѣнію, имѣлъ магнитическую силу, а Лиза, въ качествѣ хозяйки, привѣтливо улыбнулась молодому сосѣду.
Евграфъ Матвѣевичъ вошелъ робко; онъ былъ блѣденъ и замѣтно взволнованъ.