Одинъ мигъ молчанія -- и Лиза, рыдая, обнимала бы колѣни отца своего, но зловѣщія слова сорвались съ языка Савелья Ѳомича:
-- Если ты только осмѣлишься, сказалъ онъ: -- и я узнаю объ этомъ -- смотри, Лиза, я съумѣю поддержать права отца! смотри, худо будетъ!
И весь порывъ внезапнаго влеченія къ отцу, какимъ было-исполнилось ея пылкое сердце, внезапно застылъ при этихъ словахъ, и она выслушала ихъ молча, склоня голову, какъ осужденная.
-- Завтра мы переѣзжаемъ на нашу старую квартиру, во Вторую-Роту, слышишь?
Между-тѣмъ, горячее на столѣ стыло, и недремлющая, но за то глуховатая Ѳекла, высунувъ голову, принуждена была напомнить имъ объ этомъ. Сѣли за столъ; но ни Савелій Ѳомичъ, ни Лиза почти ничего не ѣли, и Ѳекла уносила полныя тарелки, удивляясь, что сталось съ ея господами. "Али позавтракали гдѣ?" спросила она ихъ, но, не получивъ никакого отвѣта, отправилась къ себѣ на кухню.
Послѣ молчаливаго обѣда, Савелій Ѳомичъ отправился, по обыкновенію, къ себѣ въ комнату отдохнуть. Но и отдохнуть, точно такъ же, какъ и пообѣдать, не удалось ему въ этотъ день. Въ залѣ убирали со стола и стучали тарелками весьма-неблагопріятно для всякаго сна; когда же возня кончилась и настала тишина въ залѣ, завозились разныя черныя мысли въ головѣ у Савелія Ѳомича, и точно такъ же, какъ и тарелки, не давали уснуть ему. Въ первый разъ еще онъ усомнился въ добротѣ воспитанія, которое онъ далъ Лизѣ, и что нѣтъ ли правды въ словахъ Ѳаддея Ѳаддеевича касательно извѣстнаго англійскаго писателя Вальтера Скотта; но, по зрѣломъ обсужденіи, онъ рѣшилъ, что Ѳаддей Ѳаддеевичъ старый сумасбродъ, самъ не знаетъ, что говоритъ, что воспитаніе Лизѣ дано хорошее и истинное, и что вся бѣда происходитъ отъ пылкости лизинаго сердца. И долго разсуждалъ онъ такимъ же образомъ, пока ему не послышалось, будто кто-то замокъ отперъ въ передней. За этимъ звукомъ послѣдовалъ продолжительный скрипъ двери, какъ-будто кто-то осторожно отворялъ ее. "Это въ передней" подумалъ Савелій Ѳомичъ, и хотѣлъ кликнуть. но вдругъ перемѣнилъ намѣреніе. Тихохонько всталъ онъ съ дивана, надѣлъ туфли и неслышными шагами вошелъ въ залу. Въ залѣ никого не было. Онъ прокрался въ переднюю. Дверь тамъ, противъ обыкновенія, была полурастворена: но той сторонѣ, которою она навѣшивалась на петли, оставалась довольно-удобная щель для того, чтобъ все видѣть, что дѣлалось на площадкѣ, отдѣляющей ихъ квартиру отъ квартиры Евграфа Матвѣевича. Старикъ прильнулъ глазами къ щели и вздрогнулъ отъ испуга. На площадкѣ, прямо противъ двери ихъ сосѣда, стояла Лиза въ намѣреніи позвонить. "Преступница!" прошепталъ онъ съ ужасомъ и поблѣднѣлъ какъ полотно. Но рука ея опустилась, не дернувъ за ручку колокольчика. Лиза отошла къ окну, взглянула на дворъ, потомъ скоро, будто рѣшившись, подошла къ сосѣдской двери и позвонила.
Дверь отворилась, вышелъ Евграфъ Матвѣевичъ и окаменѣлъ отъ изумленія. Между ними завязался слѣдующій разговоръ:
-- Ахъ! Лизавета Савельевна!
-- Извините... я вамъ помѣшала -- одолжите мнѣ гумиластику.
-- Гумиластику-съ? сейчасъ-съ!