-- Цыпка ты этакая! проговорилъ, по-видимому, сердито старикъ, а на самомъ дѣлѣ съ безпредѣльною любовью.
-- Ну, что жь вы стали посреди комнаты, папочка? что жь вы шинель-то не скидаете? Батюшки мои! и зонтикъ! сказала она, всплеснувъ руками.
-- А что? чья правда? признайтесь, ну, признайтесь, папочка, чья правда? продолжала она, вдругъ переставъ хохотать и очень-серьёзно:-- говорила не будетъ грозы! Будетъ! будетъ! вотъ вамъ она и будетъ! ждите!
Болтая такимъ-образомъ, она успѣла спять съ отца шинель, принять отъ него картузъ и зонтикъ -- все это развѣсить и поставить на подобающее мѣсто.
-- Твоя, твоя правда, цыпка! отвѣчалъ ей Савелій Ѳомичъ, скидавая фракъ и въ одномъ жилетѣ садясь на диванъ. Ошибся, вижу самъ, что ошибся, цыпка!
-- То-то же, папочка, не всегда вотъ и вы правду говорите.
-- Фу, какъ умаялся! говорилъ старикъ, съ восторгомъ впивая въ себя комнатный воздухъ и въ нетерпѣніи закурить трубку, которую подносила ему уже Лиза.
-- Гдѣ жь вы все это время пропадали, папочка?
-- Ужь и не говори, цыпка! просто-таки весь измучился.
-- Только прошу не сердиться; мы съ Ѳеклой не виноваты. Все подгорѣло и пересохло. Ботвинья...