Я почувствовал, что час мой пробил. Мой револьвер лежал в боковом кармане. Но что он мог сделать против стольких отчаянных голов? Я нащупал, однако, его рукоятку, как утопающий хватается за соломинку, и попытался сохранить хладнокровие, оглядываясь на холодные мстительные лица, повернувшиеся ко мне.
-- Господа, -- сказал я, -- роль, которую я сыграл в этот вечер, была совершенно невольной с моей стороны. Я не полицейский шпион, как это вам, по-видимому, кажется, но, с другой стороны, я также не принадлежу к вашему почтенному сообществу. Я -- безобидный хлебный торговец, попавший, благодаря удивительной ошибке, помимо воли в это непонятное и беспокойное положение.
На мгновение я остановился. Казалось ли это мне только, или действительно я услышал какой-то особый шум на улице, -- шум как бы тихих, крадущихся шагов. Нет, он прекратился; скорее всего, это было биение моего собственного сердца.
-- Лишнее говорить, -- продолжал я, -- что, что бы я ни слышал сегодня, будет свято сохранено. Клянусь честью, как джентльмен, что ни одно слово не будет выдано мною.
Чувства людей, попавших в большую физическую опасность, страшно обостряются, и может быть и воображение в это время шутит с ними шутки... Садясь, я повернулся спиною к двери, и я мог бы присягнуть, что я слышал тяжелое дыхание за нею. Быть может, это были те трое, кого я видел при исполнении их ужасных обязанностей и кто, как ястребы, почуяли новую жертву.
Я оглянулся вокруг стола.
Все те же жестокие, упрямые лица. Ни луча сочувствия. Я взвел курок револьвера в кармане.
Настала томительная тишина; суровый хриплый голос Петрохина нарушил ее:
-- Обещания легко даются и легко нарушаются, -- сказал он, -- есть только один способ обеспечить вечное молчание. Это ваша жизнь -- или наша жизнь. Пусть старший между нами скажет свое мнение.
-- Вы правы, -- сказал агент из Англии, -- открыта только одна дорога. Он должен быть "уволен".