Мы ждали, затаивъ дыханіе.
Смутный, глухой шумъ постепенно превращался въ размѣренный стукъ чьихъ-то тяжелыхъ шаговъ. Кто-то быстро подходилъ къ кабинету. Вотъ дверь отворилась. Кто-то повернулъ кнопку въ стѣнѣ и комната сразу освѣтилась. Дверь заперли, и до насъ донесся острый запахъ сигары.
Вошедшій зашагалъ взадъ и впередъ по комнатѣ, онъ ходилъ совсѣмъ близко около насъ. Наконецъ, раздался скрипъ кресла, шумъ шаговъ прекратился, мы услышали, какъ ключъ щелкнулъ въ замкѣ письменнаго стола, а черезъ секунду раздалось шуршаніе бумаги.
До сихъ поръ я не осмѣливался выглянуть изъ своего убѣжища, но теперь я рѣшился, наконецъ, раздвинуть немного занавѣски. Гольмсъ то же выглянулъ.
Прямо противъ насъ, совсѣмъ близко, виднѣлась широкая, сутулая спина Мильвертона.
И такъ всѣ наши расчеты оказались ошибочными. Мильвертонъ и не думалъ спать, а сидѣлъ гдѣ-нибудь, въ дальней части дома, въ комнатѣ, свѣтъ изъ которой не виденъ изъ сада. Въ полѣ нашего зрѣнія была широкая, сѣдая голова съ большой лысиной.
Мильвертонъ сидѣлъ, откинувшись на спинку сафьяннаго кресла и вытянувъ ноги. Въ углу рта торчала большая черная сигара.
На шантажистѣ былъ надѣтъ домашній, щеголевато-скромный пиджакъ свѣтлаго цвѣта, съ бархатнымъ воротникомъ. Въ рукахъ онъ держалъ бумагу, какъ кажется, какой-то юридическій актъ. Онъ лѣниво читалъ его, по временамъ пуская клубы дыма.
Сидѣлъ онъ спокойно и комфортабельно, не собираясь, повидимому, уходить. Намъ приходилось стоять и ждать событій за нашей занавѣской.
Рука Гольмса дотронулась до моей. Я почувствовалъ его ободряющее рукопожатіе.