Женщина покачала головой.
-- Ну, ну ладно, вижу, что было нельзя,-- произнесъ Мильвертонъ,-- да-съ, милая моя, я знаю, что графиня дурно съ вами обращается. Вотъ и прекрасно, теперь вы можете взять реваншъ... Однако, дорогая моя, вы дрожите. Съ чего бы это? Успокойтесь, прошу васъ, успокойтесь. Волноваться нечего, лучше поговоримъ о дѣлѣ...
Мильвертонъ выдвинулъ одинъ изъ ящиковъ письменнаго стола и вынувъ какую-то бумажку, продолжалъ:
-- Вы говорите, что у васъ есть пять писемъ, компрометирующихъ графиню. Вы согласны ихъ продать. Что же, я ихъ съ удовольствіемъ куплю. Прекрасно, дорогая моя, прекрасно. Весь вопросъ въ цѣнѣ, а для того, чтобы опредѣлить цѣну, надо посмотрѣть письма. Если письма дѣйствительно хороши... Боже мой! Боже мой!
Мильвертонъ привскочилъ и воскликнулъ:
-- Такъ это вы?!.
Женщина, ни говоря ни слова, растегнула плащъ и сняла вуаль.
Я увидѣлъ красивое, смуглое, рѣзко очерченное лицо... Черты этого лица мнѣ хорошо памятны: орлиный носъ, густыя темныя брови дугой, сверкающіе глаза, тонкія, крѣпко сжатыя губы и не предвѣщающая ничего добраго улыбка...
-- Да это я, это -- женщина, которую вы погубили,-- услышали мы.
Мильвертонъ разсмѣялся, но въ этомъ смѣхѣ ясно различалась тревога.