Пройдя по коридору, приблизительно равному по длинѣ тому, который велъ въ садъ, мы очутились у небольшой лѣсенки, наверху которой виднѣлась дверь. Постучавъ въ эту дверь, Гопкинсъ ввелъ насъ въ спальню профессора.
Это была очень большая комната. Стѣны ея были уставлены до самаго потолка книгами. Томы, которые не могли найти себѣ мѣста на полкахъ, лежали кучами въ углахъ комнаты или же возвышались правильно сложенными стопками. Кровать стояла на самой серединѣ комнаты. Хозяинъ дома сидѣлъ на ней, прислонившись спиной къ подушкамъ. Я рѣдко видалъ такія оригинальныя физіономіи. На насъ глядѣло худое лицо съ орлинымъ носомъ. Изъ глубокихъ орбитъ, скрытыхъ густыми, нависшими бровями, глядѣли пронзительные черные глаза. Волосы и борода у профессора, были бѣлые, какъ снѣгъ, но борода вокругъ рта была покрыта желтыми пятнами. Среди массы бѣлыхъ волосъ торчала зажженая папироса. Вся комната была пропитана запахомъ табака. Старикъ протянулъ Гольмсу руку, и я замѣтилъ на рукѣ тѣ же желтыя пятна, что и въ бородѣ, отъ никотина.
-- Вы курите, мистеръ Гольмсъ?-- заговорилъ профессоръ на прекрасномъ англійскомъ языкѣ съ едва замѣтнымъ иностраннымъ акцентомъ,-- прошу васъ, возьмите папиросу. И вы, сэръ, возьмите, и вы... Я вамъ особенно рекомендую эти папиросы, онѣ -- особенныя, я ихъ выписываю изъ Александріи, отъ Іонадеса. Онъ присылаетъ мнѣ по тысячѣ. Со стыдомъ признаюсь, что я выкуриваю эту тысячу въ двѣ недѣли. Это дурно, сэръ, очень дурно, но что же дѣлать, надо же и намъ, старикамъ, чѣмъ-нибудь развлекаться. Табакъ и ученый трудъ -- вотъ и все, что мнѣ осталось отъ жизни.
Гольмсъ закурилъ папиросу и началъ быстро осматриваться.
-- Впрочемъ, я ошибся, теперь у меня остался только табакъ,-- продолжалъ профессоръ:-- увы, какимъ ужаснымъ образомъ прерваны мои научныя работы! Кто могъ предвидѣть эту страшную катастрофу? Такой милый и порядочный молодой человѣкъ! Я его училъ въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ, и изъ него вышелъ неоцѣненный помощникъ. Что вы думаете объ этомъ дѣлѣ, мистеръ Гольмсъ?
-- Я еще не уяснилъ себѣ этого дѣла.
-- Я буду очень вами признателенъ, если вы прольете свѣтъ на эту темную и загадочную исторію. Вѣдь я буквоѣдъ и инвалидъ. Остаться безъ сотрудника для меня равносильно смерти. Вы можете себѣ представить, я даже способность мыслить, послѣ этого случая, потерялъ. Вы другое дѣло -- вы человѣкъ дѣйствія, дѣловой человѣкъ. Разбираться въ дѣлахъ подобнаго рода вы привыкли. Васъ никто не проведетъ, и я ужасно радъ, что вы приняли участіе въ нашемъ горѣ.
Пока профессоръ говорилъ, Гольмсъ шагалъ взадъ и впередъ по спальнѣ. При этомъ я замѣтилъ, что онъ курилъ съ невѣроятной быстротой. Было очевидно, что онъ сошелся во вкусахъ съ профессоромъ, и что александрійскія папиросы ему очень нравились.
-- Да, сэръ, это -- ужасный ударъ!-- снова заговорилъ старикъ,-- вы видите эту груду бумагъ на боковомъ столѣ? Это -- мое главное сочиненіе. Я дѣлаю анализъ документовъ, найденныхъ въ коптскихъ монастыряхъ Сиріи и Египта. Работа эта очень серьезная. Она измѣнитъ, радикально измѣнитъ взгляды человѣчества на религію; но кончу ли я ее? Теперь, когда мой помощникъ такъ неожиданно умеръ, я сильно въ этомъ сомнѣваюсь. Здоровье мое быстро слабѣетъ. Боже мой, мистеръ Гольмсъ, вы, кажется, еще скорѣе, чѣмъ я, курите.
Гольмсъ улыбнулся.