Во всякомъ случаѣ, мушка спасла все!...
-- Какъ ты поздно являешься, однако, - сказала она мнѣ. - Теперь уже одиннадцать часовъ, а у насъ еще, - прибавила она, показывая свои бѣлые зубки, - у насъ еще много дѣла. Лошади заложены уже съ часъ. Я пари держу, что они взбѣсятся на такомъ морозѣ.
Говоря это, она вытянула свою ножку, обутую въ туфельку съ краснымъ каблучкомъ и всю залитую золотымъ шитьемъ. Ея полненькая ножка пышно вздымалась въ этой обуви и сквозь рѣшетчатый шелковый чулокъ блистала нѣжная розовая кожица.
-- Ну, какъ ты меня находишь? - спросила она.
-- О! я ослѣпленъ вами, какъ бываютъ ослѣплены іюльскимъ солнцемъ, самымъ горячимъ въ году... Я васъ нахожу восхитительной..... восхи..... а куафюра!
-- Не правда-ли, я хорошо причесана? И это все мой Сальвони придумалъ, право нѣтъ парикмахера ему подобнаго. Брилліанты въ пудрѣ имѣютъ видъ великолѣпный, а приподнятая прическа придаетъ величіе шеѣ. Ну, что-же, съ тобой твои баночки? - спросила она, помолчавъ.
-- Да, - отвѣчалъ я, - весь приборъ при мнѣ, и если вамъ будетъ угодно сѣсть...
-- Я ужасно блѣдна -- въ самомъ дѣлѣ; нужно одну крошечку!... Не правда-ли, Эрнестъ? Ты, конечно, знаешь, о чемъ я говорю?
И она повернула голову, подставивъ мнѣ правый глазъ.
Я его еще и теперь вижу, этотъ глазъ! Она откинулась назадъ, чтобы быть противъ самаго свѣта, а я, по причинѣ столь деликатной работы, совсѣмъ близко нагнулся къ этому полуоткрывавшемуся глазу. Проклятая мушка, виднѣвшаяся и смущавшая меня, какъ отдаленная лодочка, носилась въ волнахъ, подымавшихся и опускавшихся по прихоти дыханія.