Размахнулся -- и снова ляскнули зубы, как у волка голодного.
Королев утерся рукавом, на рукаве проступили капли крови, черные. Опустив руки, глядел на Ковалева и ждал. Ковалев повел плечами, шеей, повернулся и пошел за винтовкой. Запирал за собой дверь, бранясь вполголоса, срамно, приплетая божественное. Аркадий Петрович сел на труху, в душе его зыбилась вода какая-то, дрожливая.
Королев сказал:
-- Зверь человек. Само первое -- не за што.
И лег ничком в дровни, слышно было, как сморкался кровью, подминал под себя солому. Сквозь прорехи в крыше видны были теперь звезды, дрожащие голубым светом, над ними летало дыханье Божье, мир нездешний, мир далекий -- мир радости и недоступного покоя. Скрипел коростель, думальщик вечерний, далеко окрест было слыхать гортанное пение лягушек. Ковалев за дверью притомился умолк. Потянулось время, влача на подоле своем часы света и темноты.
II.
-- Стреляют! -- проговорил Аркадий Петрович, приподняв голову и насторожившись.
В потемках не видать было Королева, только слышен его голос:
-- Чего ж не стрелять?
Просторный воздух ночи волной своей, напоенной свежестью, донес со ржаных скатов гул, который разгорался, как невидимый пожар, то пуще, то глуше; будто били по чугунной свае на стройке, тяжко занося молот за плечи, потом крик сотни глоток раздался, будто вспорхнула стая птиц. И уже здесь, под самым селом, раздирая, разрывая воздух, четко гаркнул пулемет, залился припадочным кашлем. Аркадий Петрович, плотно запахнув пыльник, поднялся с койки, ноги едва держали его, словно под колени ему били доской, шибко застучало сердце -- гулче, нежели пулемет. "Ав-ва-ва", -- сказал он, потом справился и крикнул, брызжа слюной: