-- Ты откуда?
-- Крестьянин, села Ганькина, Иван Петров Ковалев. На предмет того, как баба рожает в кузьминской больнице, у дохтура Карла Иваныча, шел, ваше благородие, по беспокойству моему...
-- А кто это тебя разрисовал так?
-- Пострадал, ваше благородие, беспричинно.
-- Ладно, в штаб. Все тут? Гаврильчук!
Гаврильчук, крутогрудый, могучий солдат с Георгием на груди, повел Ковалева и Аркадия Петровича в штаб. Село ожило: слышен был хохот солдат, ходивших по избам; несколько человек, окружив молодую бабу, спрашивали, есть ли на селе девки, которым любы офицеры. Баба приседала, пищала тонким голосом: "ой, не трожьте, не замайте, соколики"; добровольцы щипали ее за грудь.
Штаб помещался в избе, стоявшей одиноко, посреди двух пролетов, к ветле были привязаны лошади, два солдата сидели на завалинке, играючи со щенком, лохматым и лопоухим. Он тыкался им сонной мордой в сапоги, вертел хвостом.
-- Пленные, што ль?
-- Коммунисты.
-- Позвольте, -- в возмущении проговорил Аркадий Петрович, -- какое право вы имеете обвинять нас в коммунизме? Я доложу об этом господам офицерам. Коммунистов красные не стали бы запирать в сарай и угрожать расстрелом.