На гумне было светлей, небо раскинуло голубоватый плат свой, как безгрешная женщина покрывало: святая нагота Божья. Аркадий Петрович вошел в ригу покорно, как домой. Запирая за ним щеколду, Гаврильчук сказал простым голосом, как родному:
-- Ты посиди тут, господин, покеда сторожевого к избе не пришлю. Все ребята, гляди, поразбежались.
В риге стояло тонкое чиликанье: точили стены сверчки.
III.
Аркадий Петрович привалился на землю, былое отупение прошло, теперь качал его страх безудержный и не поддающийся воле, страх, трясущий все тело мышиной дрожью, рвущий мысли в голове, страх, близкий к тому, чтобы кататься по земле и рвать на себе волосы. Он пробовал закурить, но папиросы валились из его рук. Тогда, согнувшись так, что голова его оказалась между коленей, зажав руками затылок, стал он стонать монотонно и негромко, долгим и слабым криком:
-- А-а-а ...
Не было ни риги, где невидимыми клубами парила духота, ни стен, ни прорех в крыше с клочками ночного неба, был только этот крик, стенающий и негромкий:
-- А-а-а...
Будто тяжелая штора, не пропускающая света, задернула от него все, что было живо и одушевленно; не то, что ему обнаженной, голой причудилась угроза, но не было ни угрозы, ни смертного страха, а вот этот только исходящий сердцем крик, полный тоски последней и животной:
-- А-а-а...