Он поднял голову -- была в его теле слабость, и деревянными стали ноги, голова и руки. Привыкшими к темноте глазами, Аркадий Петрович осмотрелся.
На дровнях, где давеча Королев сморкался кровью и подминал под себя солому, сидел человек.
Редкая, мшиными кустиками, бороденка, пытаясь выровнять дребезжащий свой голос.
Человек шелохнулся, а глаз его в темноте не было видно.
Сказал по злобному, шипящим голосом:
-- Кто ни кто, а душа христианская.
-- Вас тоже... арестовали?
-- Должно, что так. Мало-мало заарестовали, но и в морду раза два, черти, барьи лакеи! Вот тебе и на, баушка Марья, не жисть, а малина-ягода. Ваше обличие, барин, что-то мне больно приметно, не вас ли я тут ввечеру стерег?
Вглядевшись, Аркадий Петрович признал в человеке, сидящем на дровнях, красноармейца Ковалева, того, что, поставив винтовку в угол, бил в морду мужика Королева из Ганькина села. На нем теперь не было фуражки, ворот рубахи его, шитой красно-синими стежками, был изодран, шинель сползла с его куриных плеч, волосы налипли на узкий, низкий лоб. Был он зол и прибит, чесал подбородок, пропуская меж пальцев рыжую бороденку, часто сплевывал, ложился в дровнях и тотчас же порывисто приподымался.
-- Я солдат красной армии российской советской республики, а вы-то, баринок, как сызнова встали? Ай и вы с федеративной стороны? Дела, Господи, в прежнее время кажного человека видать: тот барином идет, цепочку по борту распускает, индюком зоб топорщит, тот рабочий человек, с соткой в кармане, а нонче все тормаком наперед, разбери, который человек трудящий, который паразит. Э-эх!..