Мы съ намѣреніемъ подолѣе остановились надъ "Поѣздкою въ Маймачень", дабы ознакомить читателя съ тѣмъ оригинальнымъ слогомъ и оживленнымъ даромъ разсказа, съ какими намъ будетъ предстоять еще ближайшее знакомство при оцѣнкѣ болѣе замѣчательныхъ трудовъ Степанова.
Служба А. П. въ Енисейской губерніи продолжалась болѣе девяти лѣтъ, по истеченіи которыхъ онъ отчислился отъ своей должности и уѣхалъ въ бывшее село своей матери, Троицкое, куда призывали его и семейныя, и хозяйственныя обстоятельства. Еще въ 1825 году онъ лишился и жены, и матери почти въ одно время; управленіе имѣніями, ввѣренное въ чужія руки, пошло до крайности несчастливо, а между тѣмъ старшіе сыновья Степанова, начавшіе свою службу, требовали поддержки, тогда какъ слѣдовало еще заниматься воспитаніемъ младшихъ сиротъ. Пелагея Степановна, умирая, отказала имѣніе своимъ внукамъ, такъ что съ одной стороны А. П. былъ успокоенъ, но за то его собственныя имѣнія были проданы съ аукціона во время его отсутствія. Дѣла но хозяйству пришли въ такое положеніе, что нельзя было думать о выкупѣ потерянныхъ имѣній, слѣдовало лишь заботиться о томъ, чтобы дѣти не остались безъ куска хлѣба. Положеніе свое около 1832 года Степановъ, съ полной откровенностью благородной натуры, передастъ, говоря о семейныхъ дѣлахъ своего героя Горянова, во введеніи къ роману "Постоялый Дворъ". "Горяновъ" -- говоритъ онъ -- "видѣлъ много бѣдъ въ жизни своей, прошелъ чрезъ большія испытанія. Онъ предавался страстямъ пылкимъ и безпеченъ былъ къ собственнымъ выгодамъ. Онъ женился рано; лишился жены, имѣлъ до десяти прекрасныхъ дѣтей, которымъ его мать укрѣпила небольшое имѣніе. Его собственное подверглось, по частнымъ долгамъ, публичной продажѣ во время службы, которую продолжалъ онъ въ отдаленнѣйшихъ концахъ имперіи. Но желая стѣснять дѣтей своихъ, онъ удержалъ для себя изъ остатковъ богатаго состоянія поболѣе пяти тысячъ рублей, и всѣ ихъ употребилъ на заведеніе постоялаго двора, на одной изъ губернскихъ дорогъ, пролегающихъ къ Москвѣ, въ двухъ стахъ верстахъ отъ столицы." Всѣ эти слова буквально вѣрны, за исключеніемъ устройства постоялаго дома. А. П. тихо проживалъ въ селѣ Троицкомъ, мирно взирая на жизнь, философски покоряясь житейской невзгодѣ и снова обращаясь къ своимъ любимымъ литературнымъ занятіямъ. Постоялаго двора ему было строить не на что, этотъ постоялый дворъ существовалъ лишь въ его Фантазіи. Послѣ великихъ душевныхъ потрясеніи и изнурительной служебной дѣятельности, ему было отрадно успокоиться въ тихомъ пріютѣ своей матери, припомнить все видѣнное и прожитое, устроить себѣ невинный воздушный замокъ въ видѣ постоялаго двора, и изъ итого скромнаго заведенія выглядывать на жизнь другихъ людей, въ качествѣ добродушнаго зрителя. И фантазія честнаго труженика не прошла даромъ,-- ибо плодомъ ея вышла книга, которая навсегда останется въ русской литературѣ, какъ спокойная, вѣрная, живо набросанная картина одной стороны помѣщичьихъ нравовъ нашего столѣтія.
2.
Александру Петровичу было болѣе пятидесяти лѣтъ, когда онъ принялся за свое лучшее произведеніе; не смотря на эти года, нашимъ поколѣніемъ почти признаваемые за преклонный возрастъ, онъ находился въ самой лучшей порѣ для серьозной литературной работы. Талантомъ врожденнымъ и безсознательнымъ Степановъ никогда не былъ богатъ, но онъ былъ богатъ тѣми данными, которыя, при полномъ развитіи и хорошемъ примѣненіи, часто даютъ результаты, недоступные для самаго щедро одареннаго художника. Онъ видѣлъ жизнь на дѣлѣ, видѣлъ ея темныя и свѣтлыя стороны, зналъ свой родной край и всѣ его сословія. Онъ трудился много и сближался съ людьми всѣхъ возможныхъ званій и характеровъ. Съ жизнью военныхъ русскихъ людей сливались его драгоцѣннѣйшія, почти дѣтскія, воспоминанія о Суворовѣ, о чудныхъ подвигахъ и герояхъ италійской кампаніи. Помѣщичью жизнь узналъ онъ въ счастливый періодъ своего зрѣлаго возраста, гражданскую дѣятельность онъ могъ цѣнить не по наслышкѣ, а изъ прямого и практическаго опыта. Наконецъ онъ провелъ послѣдніе девять лѣтъ въ краѣ, вполнѣ ему ввѣренномъ, въ краѣ оригинальномъ и свѣжемъ, гдѣ всякій шагъ сопровождался какой нибудь находкой для умнаго наблюдателя. Степановъ былъ уменъ, тѣмъ твердымъ, устойчивымъ умомъ стараго умнаго поколѣнія, въ которомъ нѣтъ ничего туманнаго, ничего непрактическаго, ничего дерзко охлажденнаго, ничего заносчиваго или принятаго отъ чужихъ людей на честное слово. Онъ былъ весьма начитанъ и даже учонъ для своего времени; но, подобно своему отцу, почитателю Фридриха Великаго и Вольтера, онъ ни разу не разрывалъ духовной своей связи съ вѣрованіями и убѣжденіями своего дѣтства. Какъ во всѣхъ натурахъ широкихъ и еще болѣе разширенныхъ могучимъ опытомъ жизни, въ Степановѣ примирялись и совмѣщались противоположности но видимому несогласимыя. Онъ могъ назваться мечтателемъ и вмѣстѣ съ тѣмъ глядѣлъ на жизнь взглядомъ строго практическаго смертнаго. Онъ имѣлъ эпикурейскія привычки и вмѣстѣ съ тѣмъ не тяготился переходомъ отъ богатства къ бѣдности. Умъ его отличался пытливостью, а вмѣстѣ съ тѣмъ душа Степанова была исполнена чистой младенческой вѣрою. Наконецъ онъ мастерски подмѣчалъ слабости и пороки людскіе,-- а по словамъ семейныхъ записокъ -- "ничего не было легче, какъ вкрасться въ его довѣренность, обмануть его и обморочить". Онъ не требовалъ отъ жизни многаго, на людей смотрѣлъ насмѣшливымъ глазомъ Вольтера или фонъ-Визина, а вмѣстѣ съ тѣмъ не могъ жить безъ людей, и любилъ ихъ чрезвычайно. Онъ состроилъ себѣ кроткую и спокойную философію, и тѣшился ею, хотя она была ничѣмъ инымъ, какъ собраніемъ невинныхъ общихъ мѣстъ и воздушныхъ замковъ. По подъ этой философіею, не заключающей въ себѣ ничего оригинальнаго, таилось цѣлое самостоятельное міросозерцаніе, не вполнѣ сознанное самимъ его обладателемъ,-- но тѣмъ не менѣе вполнѣ благородное, вполнѣ уважительное, вполнѣ сильное, даже несокрушимое въ своихъ жизненныхъ примѣненіяхъ.
Таковы были умственныя и нравственныя силы, вполнѣ распоряжаясь которыми, приступалъ А. П. къ труду, гдѣ должны были отразиться весь опытъ его жизни, всѣ сокровеннѣйшія его убѣжденія, какъ человѣка и какъ литератора. Не мѣшаетъ прибавить здѣсь, что онъ, но случайному ходу обстоятельствъ жизни, былъ поставленъ на точку зрѣнія оригинальную и вслѣдствіе того плодотворную. Послѣ долгой службы въ краѣ прекрасномъ, но все-таки полудикомъ и чуждомъ, увидѣлъ онъ себя снова посреди тихихъ картинъ родного уголка, всегда милаго его сердцу. За усиленнымъ трудомъ, неразлучнымъ съ непріятностями и огорченіями, безъ которыхъ рѣдко обходится самая усердная служба, послѣдовалъ трудъ кабинетный, любимый, всегда ровный и всегда равно отрадный. Потеря состоянія, какъ мы уже сказали, не могла сильно потрясти того человѣка, который постоянно требовалъ отъ жизни лишь спокойствія и маленькаго мѣстечка на солнцѣ. Успокоенный на счетъ будущности дѣтей своихъ, Степановъ не былъ способенъ заботиться о себѣ слишкомъ много. Онъ имѣлъ право отдыхать, не такъ, какъ отдыхаютъ мальчишки, превратившіе себя въ тряпку какой нибудь сумасшедшей страстишкою, но какъ отдыхаютъ мужи дѣла и труда послѣ долгой, не напрасно прожитой жизни. Поэтому-то онъ, безъ всякаго поползновенія къ сантиментальности, умѣлъ сообщить своему роману, по всѣхъ его подробностяхъ, тонъ мудрый и успокоительный.
Пора однако же намъ приступить къ подробному анализу романа "Постоялый Дворъ", въ свое время такъ восхищавшаго русскихъ читателей. Романъ открывается введеніемъ, мысль котораго не нова, содержаніе отличается нѣкоторою странностію, но это введеніе весьма вѣрно, какъ по чрезвычайно живому изложенію, такъ и по множеству автобіографическихъ подробностей, касающихся самого автора. Алексѣй Павловичъ Горяновъ, содержатель постоялаго двора и сочинитель тетрадокъ дневника, которыя въ общей своей сложности составляютъ романъ, просыпается 14-го августа, въ день своего рожденія, въ послѣднемъ пріютѣ своей тревожной жизни, то-есть въ самомъ постояломъ дворѣ, по которому и названа вся книга. Онъ начинаетъ свой день короткою молитвою, дѣлаетъ хозяйственныя распоряженія, обдариваетъ дворню, явившуюся къ нему съ поздравленіемъ, и принимаетъ своего лучшаго друга Малова, будущаго издателя своихъ замѣтокъ. Пока друзья сидятъ за скромнымъ деревенскимъ пиромъ и толкуютъ о разныхъ высокихъ предметахъ, приличныхъ ихъ возрасту, Горянову докладываютъ, что въ отдѣленіи проѣзжающихъ кричитъ и бѣснуется какой-то буйный путешественникъ и требуетъ себѣ почтовыхъ лошадей, не имѣя на то нрава. Гориновъ хладнокровно надѣваетъ звѣзду на спой деревенскій казакинъ, и идетъ объясняться съ дерзкимъ незнакомцемъ. По едва перешагнулъ онъ черезъ порогъ, какъ проѣзжій, лежавшій на диванѣ, вскочилъ, выкатилъ ужасные свои глаза, отступилъ назадъ нѣсколько шаговъ. закричалъ что-то въ изступленіи и въ тоже время, обнаживъ охотничій ножъ, ударилъ имъ въ бокъ Горянова. Убійца оказался однимъ изъ преступниковъ, сосланныхъ въ Сибирь въ то время, какъ тамъ служилъ Алексѣй Павловичъ. Горянокъ тихо умеръ, поручивъ своему другу поцаловать своихъ дѣтей, а тетрадки его, поступившій въ распоряженіе Малова, обязаны своимъ появленіемъ его кончинѣ.
Таково введеніе "Постоялаго Двора", очень занимательное и въ литературномъ, и въ автобіографическомъ отношеніи. Смерть Горинова можетъ казаться страшною лини" для поверхностнаго читателя, въ самомъ же дѣлѣ она ничто иное, какъ воздушный замокъ и свѣтлая фантазія человѣка, скопировавшаго самого себя въ лицѣ Горинова. Умереть быстро, неожиданно, тихо; умереть христіаниномъ, въ объятіяхъ друга и рыдающихъ домочадцевъ, такой кончины Степановъ желалъ бы и для самого себя, не только что для своего героя. Потому-то, не смотря на картину убійства, послѣднія страницы введенія нисколько не возмущаютъ насъ, нисколько не мѣшаютъ намъ останавливаться на подробностяхъ въ лицѣ Горинова, живописующихъ намъ самого его біографа. А. П. такъ мало маскируется въ своемъ твореніи, что всякій человѣкъ, его знавшій, и даже не звавшій, безъ труда видитъ тождество между героемъ и сочинителемъ. Горянову 52 года -- Степановъ кончилъ свой романъ, имѣя пятьдесятъ дна года отъ роду. "Что-то дѣлаютъ мои дѣточки?" съ улыбкою говоритъ содержатель постоялаго двора, передъ смертью. "Не явлюсь ли я которому? Не зазвеню ли и о мечъ Петра? не потрясу ли кисти Николая?" Старшія дѣти А. П. звались этими именами. Петръ Александровичъ, если не ошибаемся, до сихъ поръ въ поенной службѣ, Николай Александровичъ, какъ художникъ, хорошо извѣстенъ въ петербургскомъ артистическомъ кругѣ.
Такою же откровенностью манеры, такимъ же обиліемъ личныхъ подробностей отличаются и другія страницы вступленія: но нимъ не только можно набросать весьма сходный портретъ самого романиста, но даже составить понятіе о всей его жизненной обстановкѣ въ селѣ Троицкомъ. Подробности, нами указанныя, не только крайне занимательны но своему значенію, но и высказаны занимательно. Читая ихъ и примѣняя ихъ къ личности А. П., испытываешь то самое удовольствіе, какое даютъ намъ лучшіе отрывки изъ историческо-литературныхь монографій Форстера, Мура или Ирвинга...
Какъ старичокъ, одаренный большой юностью сердца, Гориновъ не могъ водиться съ одними стариками. Между многими сосѣдними семействами, его привлекали только семьи разнообразный и оживленныя, украшенныя присутствіемъ молодыхъ женщинъ и дѣвушекъ. Не уклоняясь отъ знакомства со всѣми сосѣдями, не отказывая себѣ въ наблюденіяхъ надъ личностями, не совсѣмъ симпатическими, Гориновъ, однакоже, съ особеннымъ усердіемъ ведетъ хронику семействъ, удовлетворяющихъ его сердце. Такихъ семействъ въ его тетрадкахъ выведено нѣсколько, съ большей или меньшей живостью. Всюду Горинова считаютъ любимымъ и невзыскательнымъ гостемъ. Молодыя красавицы безъ церемоніи зовутъ его дѣдушкой, молодые люди, разъ понявшіе всю молодость этой души, не отцвѣтшей съ годами, дѣлаютъ Горинова повѣреннымъ своихъ несчастій и своихъ радостей. Отъ роли простого повѣреннаго, авторъ тетрадокъ часто переходитъ къ роли совѣтника и помощника. Онъ часто оказываетъ услуги лицамъ, его приласкавшимъ, дѣлается въ ихъ домахъ истиннымъ другомъ дома, и благодаря своему исключительному положенію, такъ удобному для наблюденій, часто сосредоточиваетъ въ рукахъ своихъ нити самыхъ важныхъ событій.
Между дѣвицами, называющими старика Горянова дѣдушкою, двѣ особенно милы его сердцу. Обѣ незамѣтно становятся героинями его замѣтокъ, группируя вокругъ себя всѣ главныя основы произведенія. Одна изъ нихъ дочь суворовскаго генерала Катенева, другая княжна Анна Серпуховская. Обѣ прекрасны собою, какъ только могутъ быть прекрасны любимыя созданія писателя карамзинской школы. Обѣ знатны, обѣ превосходно воспитаны, обѣ умны, обѣ окружены поклонниками. Катенева выступаетъ на сцену уже совершеннолѣтней невѣстой, княжна Анна вступаетъ въ возрастъ невѣсты лишь въ послѣднихъ тетрадкахъ "Постоялаго Двора". Обѣ достойны всего лучшаго въ жизни, но разная участь ожидаетъ каждую изъ нихъ. Катинька Катенева, испытавши безконечныя горести, едва не сокрушившія со въ конецъ, становится счастливой женой и нѣжной матерью, княжна Анна Серпуховская, съ дѣтскихъ лѣтъ не знавшая ни одной даже малой бѣды, невозвратно гибнетъ жертвою своей собственной необузданной страстности. Авторъ умиляется надъ этой параллелью и по поводу ея дѣлаетъ нѣсколько умныхъ выводовъ, съ которыми едва ли согласится читатель нашего времени. Въ жизни двухъ героинь Степанова случай играетъ гораздо большую роль, нежели нравственные выводы, сдѣланные сочинителемъ. По намъ мало дѣла до случая, даже самые выводы, о которыхъ говоримъ мы. интересуютъ насъ какъ проявленіе личныхъ воззрѣній Степанова на жизнь и судьбу женщины. Лица двухъ дѣвушекъ, имъ очертанныя, занимаютъ насъ не какъ аллегорическія воплощеніи поучительной мысли, а какъ созданія, за которыми, не взирая на всѣ ихъ недостатки, мы считаемъ должнымъ утвердить названіе художественныхъ созданій. И Катенева, и Серпуховская не выдуманы романистомъ, но взяты имъ изъ положительной дѣйствительности. Мало того, первая изъ героинь этихъ, главное лицо всей книги, даетъ нашему автору возможность касаться такихъ сторонъ дѣвическаго существованія, къ которымъ подступались рѣдкіе изъ величайшихъ знатоковъ женскаго сердца.