На этомъ мѣстѣ мы пріостановимъ нашъ разсказъ и скажемъ нѣсколько замѣчаній о той мысли А. П. Степанова, которая служитъ полнымъ объясненіемъ всей дальнѣйшей судьбы его младшей героини. Романъ "Постоялый Дворъ" былъ писанъ въ тридцатыхъ годахъ, въ странную литературную эпоху, о которой теперь можно судить только по преданіямъ. въ то время Викторъ Гюго и неистовая школа, которой онъ былъ корифеемъ, казалась чѣмъ-то новымъ, незыблемымъ, предназначеннымъ на огромное вліяніе въ потомствѣ. Въ ту пору Бальзакъ удивлялъ не умомъ своимъ, не даромъ анализа или другими достоинствами художника, нынѣ за нимъ признанными, а причудливостью фантазіи, странностью нѣкоторыхъ нравственныхъ (или вѣрнѣе, не очень нравственныхъ) воззрѣній. Французская литература тридцатыхъ годовъ, въ наше время всѣми понятая, всѣми осужденная и отчасти осмѣянная, въ свое время казалась литературой опасной, разрушительной. Ея рѣзкія стороны, нынѣ возбуждающія насмѣшку и холодность, глубоко огорчали писателей и моралистовъ въ родѣ Степанова. Временной успѣхъ, временная самонадѣянность господъ Гюго, Дюма, Сю, Бальзака не на шутку заставляли задумываться всѣхъ спокойныхъ философовъ, всѣхъ друзей искусства, всѣхъ чтителей простоты, какъ въ жизни, такъ и въ художествѣ Намъ хорошо подшучивать надъ "Ганомъ Исландцемъ", надъ "Антони" Дюма, надъ "Ферраносами" Бальзака, надъ "Ссафи" Евгенія Сю, но въ тѣ года, когда "Ганъ Исландецъ" расходился въ тысячахъ экземпляровъ, когда неблагопристойныя "Contes drolatiques" читались дамами, когда мальчики видѣли идеаловъ человѣчества въ корсарахъ и бандитахъ, оппозиція, возбужденная неистовой французской литературой, была понятна. Весь грѣхъ означенной оппозиціи заключался въ томъ, что она глядѣла на предметъ опасенія въ увеличительное стекло, мыльные пузыри считала зловѣщими метеорами, противъ ребяческой шалости ополчались какъ противъ крайняго беззаконія. Въ нашъ періодъ словесности смѣшно даже и подумать о сочиненіи романа, въ которомъ бы громилось направленіе Гюго, Сю и такъ далѣе. Никто не говоритъ объ этомъ направленіи: оно исчезло и выдохлось въ теченіи самаго короткаго времени. Но А. П. Степановъ жилъ не въ наше время; его лучшій романъ писался въ тѣ самые года, когда русская публика приходила въ восторгъ отъ Атаръ-Гюлля и русскія дѣвушки упивались "Notre Dame de Paris", читаемой въ тихомолку. Нашъ авторъ не понялъ всего дѣла, и къ минутному капризу общества отнесся, какъ къ цѣлой вредной сторонѣ цѣлаго молодого поколѣнія. Для него Викторъ Гюго и Бальзакъ (въ худшихъ своихъ произведеніяхъ) были не талантливые люди, ступившіе на ложную дорогу, а развратители и вожатаи всей дурной части новаго общества. По его идеѣ, княжна Анна, заслушивающаяся стиховъ Гюго, такъ же близка къ погибели, какъ юный нѣмецкій читатель, плачущій надъ Вертеромъ, или страстная дѣвушка, не читающая ничего, кромѣ "Новой Элоизы". Простодушно равняя посредственнаго Французскаго поэта съ Гёте и Жанъ-Жакомъ, нашъ авторъ "Постоялаго Двора" вдается въ ошибку, отъ которой терпятъ иныя частности въ его собственномъ произведеніи. Приготовляясь бороться съ призракомъ, онъ самъ вдается въ нѣкоторую призрачность...
Княгиня Серпуховская давно уже помышляла объ участи дочери, давно желала пріискать ей мужа по сердцу. Ей была извѣстна (прибавляетъ Горяновъ, съ тонкостью проницательнаго старика), ей была извѣстна и разборчивость ея дочери, и пылкость ея темперамента, два обстоятельства, которыя, соединись вмѣстѣ, рѣдко не доводятъ до бѣды. Лѣтомъ, и въ столицахъ, неудобно было собрать около себя компанію лицъ по душѣ; зная это, княгиня рѣшилась устроить у себя въ имѣніи широкую жизнь на старый барскій образецъ, пригласивъ отовсюду ближнихъ знакомыхъ и сосѣдей по владѣніямъ. Репутація княжны Анны, какъ умницы и красавицы, побудила многихъ не-женатыхъ людей, молодыхъ и старыхъ, знатныхъ и просто богатыхъ, рѣшиться на нѣсколько мѣсяцевъ роскошной vie de chateau, въ губерніи не очень отдаленной отъ Москвы, въ хорошемъ богатомъ домѣ, гдѣ ихъ не стѣсняли ни въ чемъ и увеселяли всѣми средствами. Женихи всякаго покроя тѣснились около разборчивой дѣвушки -- тутъ былъ и знатный генералъ, князь Таракутовъ, существо некрасивое, по весьма доброе, камергеръ Шебаровъ, человѣкъ дурной наружности, но ума увлекательнаго, наконецъ полковникъ Катеневъ, братъ Катерины Михайловны, безукоризненный красавецъ во вкусѣ старыхъ романовъ, да къ точу еще и большой мастеръ играть на скрипкѣ. Казалось, было бы изъ чего выбрать,-- но княжна Анна, такъ благоговѣющая передъ Гюго и Бальзакомъ, осталась холодна и къ знатности рода, и къ обаятельному уму и даже къ полковничьимъ эполетамъ красавца Катенева. Напрасно каждый изъ трехъ Линдоровъ истощалъ всѣ средства и качества, данныя ему отъ щедрой природы,-- дѣло не двигалось. Княжна не только не желала проститься со своей свободой въ пользу одного изъ претендентовъ, но отчасти провела ту мысль, что достоинства всѣхъ трехъ вздыхателей порознь, слитыя въ одномъ человѣкѣ, ее бы не удовлетворили. Сердце ея требовало любви, огненный организмъ шелъ за одно съ сердцемъ, и не смотря на то, положеніе княжны Анны было едва ли не безнадежнѣе прошлаго положенія бѣдной Катерины Михайловны, отчаянно влюбленной и погибавшей посреди одиночества.
Всѣ эти эпизоды и перипетіи у Александра Петровича вышли довольно удачно. Vie de chateau въ имѣніи Серпуховскихъ, предметъ такъ благодарный для романиста и всегда близкій къ сердцу Степанова,-- описанъ не безъ поэзіи, но съ большими преувеличеніями. Гости княгини уже чрезъ мѣру умны и изящны, праздники ея уже до крайности блистательны, увеселенія молодыхъ дамъ и кавалеровъ подчасъ идилличны до приторности. Но мѣрѣ того, какъ весь разсказъ близится къ эффектной и мелодраматической катастрофѣ, онъ самъ пріобрѣтаетъ нѣчто эффектное и мелодраматическое. Собираясь передать читателю о всѣхъ бѣдахъ, причиняемыхъ человѣчеству идеями Виктора Гюго и Бальзака, талантливый авторъ, съ гибкостью настоящаго русскаго человѣка, не гнушается манерой Гюго и Бальзака. Смѣло можемъ сказать, что самъ авторъ "Исторіи Тринадцати" не погнушался бы заключеніемъ этюда княжны Анны. Мы судимъ его строже, потому-что вкусъ нашъ, не смотря на всѣ колебанія русской литературы, требуетъ возможной простоты въ созданіяхъ искусства.
Продолжаемъ нашъ разсказъ, уже близящійся къ окончанію. Былъ душный, по сырой вечеръ; послѣ многочисленныхъ увеселеній дня, многочисленные гости княгини Катеневой ужинали на террассѣ ея палаццо; два оркестра, хозяйскій и Катеневскій, играли въ саду; воздухъ былъ напоенъ лѣтнимъ, раздражающимъ нерпы ароматомъ. Ужинъ подходилъ къ концу, разговоръ шолъ не очень живо; княжна Анна весь день была какъ-то особенно разсѣянна, съ гостями она говорила очень мало. Музыка примолкла по всѣмъ концамъ, какъ вдругъ послышался въ отдаленіи привлекательный голосъ соловья. Всѣ сперва подумали, что это "запоздалый пѣвецъ весны", но принуждены были образумиться, когда голосъ залился варіаціями старинной русской пѣсни и, постоянно придерживаясь одного мотива, фантазировалъ въ безконечныхъ измѣненіяхъ.-- "Кто это?" спросили всѣ. Звуки неслись изъ-за плотины. Послали узнать -- никого не было. Музыка послышалась въ другомъ направленіи: таинственная флейта заливалась въ страстныхъ мелодіяхъ. Но словамъ полковника Катенева, страстнаго артиста, во всей Европѣ не удавалось ему слышать подобной флейты. Всѣ поиски въ саду были безуспѣшны, наконецъ имъ положилъ конецъ бойкій мальчикъ, лѣтъ четырнадцати, находившійся въ услугахъ у княжны. Вытаращивъ глаза и раскраснѣвшись, онъ донесъ компаніи, что на флейтѣ игралъ какой-то проѣзжій.-- "Молодецъ!" въ восторгѣ закричалъ князь Таракутовъ, и всѣ принялись ему вторить.
Черезъ нѣсколько дней послѣ неожиданнаго соло, Маловъ заѣхалъ на постоялый дворъ Горянова.-- "Ахъ, я позабылъ сообщить о важномъ происшествіи", сказалъ онъ между прочимъ: "княжна было сгорѣла".-- "Какъ это?* -- "Угораздились иллюминовать китайскую бесѣдку, а въ ней была княжна съ другими дамами. Вся бесѣдка вдругъ обнялась огнемъ, а при музыкѣ и общемъ заревѣ отъ. иллюминаціи сада, ни крика, ни огня никто не замѣтилъ. Когда всѣ сбѣжались, то увидѣли княжну и дѣвицъ въ безпамятствѣ, лежащихъ на трапѣ. Вдругъ бесѣдка обрушилась, жестяная кровля упала на землю и прикрыла весь костеръ; въ это время дамы опомнились, а изъ-подъ крыши вылѣзъ могучій великанъ въ красной русской рубашкѣ и синихъ шароварахъ,-- весь запачканный, обгорѣлый. Дамы въ одинъ голосъ закричали, что это ихъ спаситель, а онъ отыскалъ свой армякъ, дубинку, молча взялъ ихъ подъ мышку и скрылся въ гущѣ деревьевъ. Кто былъ спасителемъ княжны -- неизвѣстно. Кликали кличъ между пріѣзжими кучерами, между всѣмъ народомъ, никто не отзывался. Въ одномъ изъ садовыхъ буфетовъ говорили, что кажется онъ приходилъ туда еще до происшествія, велѣлъ опорожнить винный фарфоровый холодильникъ, влилъ въ него семь стакановъ крѣпкаго пуншу и выпилъ залпомъ... Говорили даже странности, ужасы: будто бы видѣли, что онъ возлѣ ограды парка носилъ на рукахъ и качалъ княжну, какъ ребенка".-- "Княжну!" вскричалъ Гориновъ, вскакивая со стула.-- "Вздоръ, сущій вздорь", беззаботно отвѣтилъ Маловъ.-- "Воля ваша", сказалъ Горяновъ, опускаясь въ кресло: "а что-то дурное дѣлается съ княжной".-- "Роди щекъ говоритъ", замѣтилъ его пріятель: "что у мужчины бѣсъ въ ребро, когда ему сѣдина приходитъ на голову, а у женщины въ двадцать лѣтъ".
Съ княжною по днямъ происходили измѣненія. Она проводила ночи безъ сна, часто выходила съ заплаканными глазами. Она уже не краснѣла отъ словъ, нѣсколько свободныхъ для дѣвицъ. Съ Горяновымъ говорила она рѣдко и не охотно. Обожатели ея разъѣзжались, домъ княгини пустѣлъ.
"...Свѣжесть ея исчезла, румянецъ обратился съ блѣдность, глаза помутилась, подъ глазами легли свинцовыя полосы. Высокая грудь ея безпрестанно волнуется, походка приняла видъ сладострастный. Она уже не можетъ ничего дѣлать и ничѣмъ заняться. Мать въ уныніи. Докторъ Крузе не можетъ или не хочетъ знать истины. "Я несчастна, сказала она мнѣ, но я хочу быть лучше несчастною въ настоящемъ положеніи моемъ, чѣмъ счастливою по прежнему!" -- "Все кончено", подумалъ я молча".
Собравши всѣ предварительныя свѣдѣнія, Горяновъ поймалъ въ нижнихъ переходахъ замка Пашиньку, любимую горничную княжны Аннеты, и сказалъ ей:
-- "Пашинька, такъ-то ты любить свою госпожу? Она гибнетъ, и ты ей помогаешь гибнуть. Развѣ это любовь?" -- Я васъ не понимаю", отвѣтила Паша.-- "Не правда тотъ, кого она любитъ, живетъ въ паркѣ, въ итальянскомъ домикѣ. Скажи, кто онъ таковъ?" -- "Не знаю".-- "Сжалься надъ нею а надъ собой, Пашинька. Есть еще время предупредить зло".-- "Что же мнѣ дѣлать?" спросила она.-- "Разсказать мнѣ все".-- "Нѣтъ, это слишкомъ низко".-- "А высокое въ томъ, чтобъ посредничать между княжной и ея любовникомъ?" -- "Да на что это вамъ?" -- "Дать знать княгинѣ и остановить, если не поздно".-- "О, поздно, поздно!" вскричала она и скрылась.
Горяновъ пошелъ къ Аннетѣ и засталъ ее, лежащею на кушеткѣ.