-- На это я могу сказать вамъ, что въ литературномъ обществѣ нѣтъ ни домовъ, ни мѣстъ съ жалованьемъ, ни правителей дѣлъ съ казенными квартирами.
Пискуновъ усмѣхнулся недовѣрчиво.-- Что жь прикажете сказать графинѣ? сказалъ онъ, вставая съ мѣста.
-- Я не знаю, что бы сказать, отвѣчалъ я, тоже вставая. Мнѣ хотѣлось бы, чтобъ вы сами выговорили ей, но если вы не желаете этого, оставьте здѣсь нумера газеты и письмо Ирины Дмитріевны. Отказываться я не имѣю права,-- я перешлю его въ комитетъ общества, хотя, предупреждаю васъ, оно только возбудитъ смѣхъ, и ничего болѣе.
Тутъ на лицѣ Пискунова выразилась тревога. Конечно, онъ считалъ меня медвѣдемъ; конечно, онъ не вѣрилъ, чтобъ ходатайство Ирины Дмитріевны могло быть отъ кого либо на земномъ шарѣ встрѣчено посмѣяніемъ, но все-таки здѣсь былъ рискъ, а онъ любилъ бить безъ промаха.
-- Вы мнѣ позволите побывать у васъ на той недѣлѣ? сказалъ онъ, укладывая въ карманъ клочки газеты.
-- Очень радъ, сказалъ я и не безъ удовольствія проводилъ его до передней.
-- Что это за хлыщище отъ тебя вышелъ? сказалъ мнѣ Сережа Пигусовъ, явившійся въ кабинетъ, тотчасъ по уходѣ Пискунова.-- Отъ роду еще никто не обозрѣвалъ меня съ такимъ презрѣніемъ, какъ этотъ господинъ, что мнѣ попался на лѣстницѣ! Ну да чортъ съ нимъ и всѣ бѣсы; а я пришолъ къ тебѣ съ доброй вѣстью: я почти назначенъ правителемъ канцеляріи къ знакомому тебѣ Максиму Петровичу.
Давно уже не касалось моего уха извѣстіе, столь радостное. Пигусовъ Сережа былъ человѣкъ безпредѣльной честности и характера суроваго. Въ старое время его считали человѣкомъ безпокойнымъ и чуть чуть не неблагонадежнымъ, и репутація эта такъ укоренилась, что даже въ настоящее время, когда стали лучше цѣнить людей, въ старые годы считавшихся безпокойными,-- Сережа все былъ безъ мѣста, безъ возможности порядочно содержать любимую жену и -- что всего хуже -- безъ дѣятельности его достойной... Лѣтъ семь бился онъ какъ рыба объ ледъ, не поддаваясь ни на минуту. Я обнялъ его и поздравилъ отъ чистаго сердца.
-- Теперь твоя взяла! сказалъ я ему отъ полноты душевной. Твой начальникъ -- чтобы про него ни говорили -- человѣкъ дѣльный и дающій дорогу молодежи. Въ другомъ тебѣ бы еще надо было искать... Максимъ Петровичъ самъ тебя оцѣнитъ, а ломаться онъ умѣетъ только развѣ передъ нимфами изъ Парижа. Послѣ такихъ объясненій, мы пошли сообщать о нашей радости Лызгачову и Антропофагову; отобѣдали всѣ вмѣстѣ, поѣхали смотрѣть закатъ солнца на Елагинъ островъ и тамъ вели себя такъ непозволительно, что Андрей Антоновичъ мнѣ не поклонился, не дождался заката и сѣлъ въ свою коляску съ такимъ видомъ, какъ будто бы его лично оскорбили и вызвали на поединокъ. И мы не дождались заката, а взявъ съ собой насильно величественнаго Евгена Холмогорова, насильно надѣли на него фуражку, насильно посадили его въ коляску, набитую народомъ до нельзя, и насильно повезли въ Крестовскій трактиръ -- смотрѣть восхожденіе по канату.
Въ такихъ дѣлахъ прошло три или четыре дня. Я и другіе мои. пріятели каждый день выѣзжали inn's Grüne, а послѣдняя продѣлка съ Евгеномъ Холмогоровымъ разлакомила насъ на счетъ заката солнца. Каждый вечеръ мы ее повторяли, и въ короткое время компанія друзей чернокнижія сдѣлалась ужасомъ всѣхъ хлыщеватыхъ посѣтителей Елагина острова. Обыкновенно наша компанія, въ числѣ семи или осьми человѣкъ, нанимала коляску наиподлѣйшаго вида и ловко скрывала ее въ сторонѣ, неподалеку отъ мыса, на которомъ собираются денди и феи, любующіяся солнцемъ. Сдѣлавъ такое распоряженіе, мы смѣшивались съ публикой и подмѣчали свою жертву на предстоящій вечеръ, то есть изящнаго Симона Щелкоперова, свѣтскаго Ѳеофила Моторыгина или маленькаго Александра Ивановича, хлыща изъ хлыщей, воспѣтаго повсюду. Тихо и ласково подбирались мы къ несчастливцу, заговаривали съ нимъ о самыхъ элегантныхъ предметахъ, спрашивали у него имена дамъ и кавалеровъ, особенно блестящихъ, очаровывали его пріятностію обращенія и незамѣтно увлекали въ самую аристократическую толпу, поближе къ дорожкѣ для экипажей. Тутъ давался знакъ кучеру и мерзкая извощичья колесница, дребезжа и колыхаясь, при общемъ омерзѣніи и неудовольствіи, подъѣзжала къ нашей группѣ. Симонъ или Феофилъ, почуя бѣду, въ ужасѣ хотѣли спасаться, но на этотъ счетъ мѣры были приняты. "Если ты побѣжишь отъ насъ", говорилъ я тому или другому, "мы пустимся догонять тебя съ дикими криками". Растерявшійся страдалецъ мѣталъ вокругъ себя умоляющіе взоры и наконецъ, чтобъ не производить еще большаго скандала, какъ убитый слѣдовалъ за нами. Мы сажали его въ отвратительную коляску, сами, всей толпой, размѣщались въ ней же, снимали съ своей жертвы шляпу, замѣняли ее фуражкой, и тихо, не изъявляя никакихъ признаковъ торопливости, приказывали кучеру ѣхать на Каменный островъ, по самымъ оживленнымъ алеямъ.