Послѣдній и едва ли не самый тяжкій ударъ ихъ достоинству быль нанесенъ неутомимымъ на зло Сергѣемъ Львовичемъ. Полковникъ, довольно часто имѣя надобность проѣзжать черезъ враждебный уѣздъ по пути къ губернскому городу, нѣсколько лѣтъ сряду останавливался для ночлега въ имѣніи своего петербургскаго сослуживца Семенова, единственнаго будиловца, еще кое-какъ принимаемаго ракитинскимъ кругомъ, на основаніи его давняго знакомства съ Парховскимъ. Сослуживцы встрѣчались довольно дружелюбно, и за ужиномъ много спорили о томъ, чѣмъ долженъ быть русскій помѣщикъ и до какой степени онъ по самому своему положенію поставленъ въ необходимость жить роскошно, блистательно. Семеновъ снисходительно выслушивалъ спичи Парховскаго, принималъ его совѣты на счетъ хозяйства, конечно никогда имъ не слѣдовалъ,-- но раздора между ними никогда не было. И вдругъ Сергѣй Львовичъ, наслушавшись разныхъ сплетень, нанесъ злую обиду не только своему давнишнему пріятелю, но даже всему его краю. Одинъ разъ, въ пору обычныхъ поѣздокъ, при наступленіи ночи, нѣсколько предводительскихъ экипажей проскакало мимо Семенова мызы, и не остановившись передъ ней, они пронеслись вдоль по дорогѣ,-- за коляской съ Парховскимъ и каретой съ канцеляріей его, двигался какой-то фургонъ, весь закрытый бѣлымъ. Въ пяти верстахъ отъ усадьбы, въ семеновскомъ же лѣсу, Сергѣй Львовичъ далъ повелѣніе всему поѣзду остановиться. Съ необычайной быстротою забѣгала проворная прислуга, вколотила въ землю восемь кольевъ, разгрузила фургонъ, принесла изъ него большую палатку и раскинула ее на небольшой лужайкѣ. За одной палаткой послѣдовала другая, для писцовъ и дворецкаго, за другой -- третья, для лакеевъ и кухни. Маленькій лагерь устроился отличнымъ образомъ, и поужинавши плотно, Сергѣй Львовичъ задалъ богатырскую всхрапку въ своей ставкѣ, изнутри подбитой персидскими коврами. На утро караванъ двинулся въ путь, за ночь притоптавши и потравивши траву; но этотъ ущербъ былъ еще не важенъ, въ сравненіи съ другимъ ущербомъ. Писцы и ракитниская дворня, ненавидѣвшая будиловцевъ отъ всего сердца, облупили и подлизали въ лѣсу до двадцати лучшихъ деревьевъ, срубили для топлива множество стройныхъ елочекъ и вообще распорядились такъ, какъ будто въ завоеванномъ краѣ. Семеновъ не жаловался, хотя имѣлъ на то полное право: онъ только объявилъ, что нога его больше не будетъ у Парховскихъ; исторію же передалъ сосѣдямъ, и, конечно, не безъ прибавленій. Весь уѣздъ созналъ себя оскорбленнымъ, но защищаться не было никакихъ способовъ. Куражъ былъ потерянъ, какъ мы уже имѣли случай замѣтить.
II.
Въ такомъ положеніи находились дѣла, когда весною 18* года, оба уѣзда, такъ часто нами называемые, были взволнованы однимъ слухомъ, завезеннымъ изъ Петербурга. Князь Борисъ Петровичъ Кадницынъ, владѣлецъ пяти сотъ душъ въ губерніи, и двухъ усадьбъ, по одной въ каждомъ изъ соперничествующихъ уѣздовъ,-- воротясь изъ-за границы, собирался на постоянное житье въ свое помѣстьѣ. Князь происходилъ отъ самой древней и славной фамиліи, хотя и не былъ богатъ, передавши родовыя имѣнія своему старшему брату, котораго зналъ всякій житель Петербурга, въ томъ числѣ и Парховскій. Но самого князя Бориса мало кто зналъ въ нашей столицѣ, ибо онъ всю жизнь провелъ въ чужихъ краяхъ, изучая химію и ботанику, между родными считаясь за отъявленнаго чудака, о которомъ и думать не стоило, не смотря на всѣ благодѣянія отъ него полученныя. Какъ бы то ни было, вѣсть о скоромъ переселеніи князя сильно заняла и будиловскихъ и ракитинскихъ помѣщиковъ. Два вопроса были порождены этой вѣстью: что за человѣкъ князь Борисъ, и въ которой изъ двухъ усадьбъ намѣренъ онъ поселиться? Ракитинскіе жители, разумѣется, рѣшали послѣдній вопросъ единогласно въ свою пользу, тѣмъ болѣе, что въ усадьбѣ князя, находившейся посреди ихъ владѣній, имѣлся щегольской домъ, желтый и фигурный, какъ вяземскій пряникъ; между тѣмъ какъ камчадальское помѣстье украшалось истинно камчадальскимъ домомъ, угрюмымъ, тяжелымъ и полуразвалившимся. Мысль о новосельѣ, балахъ, петербургскихъ гостяхъ, славномъ женихѣ для дочекъ (князь Борисъ былъ холостъ), приводила въ упоеніе тщеславныхъ товарищей Сергѣя Львовича, а самъ онъ жаждалъ узрѣть князя, какъ друга, какъ брата, хотя въ жизнь свою не видалъ этого брата и друга. Будиловскіе дворяне были гораздо холоднѣе; они уже слишкомъ облѣнились и присмирѣли, чтобъ дорожить новымъ сосѣдомъ; со всѣмъ тѣмъ они были бы не прочь найти въ князѣ собрата съ гостепріимствомъ и вѣсомъ, способнаго хоть немного оградить ихъ отъ неутомимаго задиранія ракитинскихъ франтовъ. Какое-то смутное предчувствіе заставляло многихъ изъ нихъ произносить имя Кадницына съ какимъ-то особеннымъ выраженіемъ любви и надежды. И ихъ любовь, ихъ робкія надежды не пропали понапрасну, какъ мы это увидимъ въ послѣдствіи.
Наступилъ іюнь мѣсяцъ; до слуха ближайшихъ сосѣдей кадницынской усадьбы ракитинскаго уѣзда дошла наконецъ вѣсть о прибытіи туда князя Бориса, одного, въ скромной колясочкѣ; малое число прислуги явилось ранѣе, съ обозомъ, на простыхъ телѣгахъ или телеграфахъ, какъ выражались для благозвучія въ томъ краѣ. Ревностнѣйшіе изъ почитателей чужой знатности выждали два дня, чтобы дать новому помѣщику время устроиться, а по истеченіи двухъ дней, поѣхали къ нему сами, будто невзначай, будто проѣздомъ, будто на минутку. Князь Борисъ встрѣтилъ ихъ очень ласково, покормилъ походнымъ обѣдомъ, однако ночевать у себя не оставилъ, сказавши, что хозяйство его въ безпорядкѣ, и что онъ даже не намѣренъ приводить его въ порядокъ, ибо ни усадьба, ни мѣстоположеніе ему по нравились. "Но будиловскій вашъ домъ", тутъ же замѣтилъ самый прыткій изъ сосѣдей: "совсѣмъ развалился?" -- "Я ужасно люблю развалины", сказалъ на это его сіятельство.-- "Тамъ сосѣдства нѣтъ никакого, помѣщики жить не умѣютъ, нѣтъ никакихъ развлеченій", возразили новые сосѣди. "Ахъ, я довольно развлекался въ свою жизнь", былъ отвѣтъ, сопровождавшійся и вздохомъ и улыбкою.-- "Смѣю сказать, в. с.", началъ тутъ одинъ изъ гостепріимнѣйшихъ и роскошнѣйшихъ ракитинцевъ: "что въ нашемъ краѣ балы и увеселенія едва ли уступятъ столичнымъ, по сознанію самихъ петербургскихъ жителей. Вотъ хоть бы о балахъ Сергѣя Львовича Парховскаго не разъ писали даже въ газетахъ,-- и человѣкъ онъ бывалый, женатъ на извѣстной госпожѣ Вертихвостовой!" -- "И очень у васъ веселятся"?-- спросилъ князь.-- "Да, какъ вамъ сказать? у насъ что недѣля, то пикникъ, спектакль или танцевальный вечеръ, а въ постъ дѣлаются рауты, поочередно".-- "Плохо", отвѣтилъ новый помѣщикъ, будто находя особенное наслажденіе немножко поддразнивать своихъ гостей: "значитъ, не бывать мнѣ ракитинскимъ жителемъ. Въ деревню я привыкъ ѣздить для здоровья и отдыха, а ужь коли въ мои лѣта одолѣетъ меня страсть къ раутамъ, такъ все-таки я нахожу болѣе покойнымъ искать ихъ въ Петербургѣ. Оно все какъ-то тамъ подъ рукой и разстояніе отъ дома не такое огромное". Всякій другой помѣщикъ, за подобныя дерзкія рѣчи, неминуемо подвергнулся бы остракизму отъ ракитинцевъ, но они такъ были тщеславны, что только еще болѣе полюбили князя за его отчасти сухое обращеніе. Впрочемъ, князя Бориса полюбить и оцѣнить было не трудно.
Онъ былъ не дуренъ собою, не старъ, по большей части веселъ, хотя и слабъ здоровьемъ. Природа создала его вѣчнымъ школьникомъ, принимая это слово въ самомъ пріятномъ значеніи,-- надѣлила его оригинальной бойкостью нрава, способностью долго хранить молодость духа, способностью дѣлать людямъ добро, не требуя отъ нихъ благодарности, и подшучивать надъ ними, никогда не утомляясь. Долгое пребываніе въ германскихъ университетахъ и бродячая жизнь еще болѣе развили эту сторону его характера. Онъ воспитывался сперва въ Дерптѣ, и въ теченіи пятнадцати лѣтъ по окончаніи курса проводилъ въ этомъ городѣ хотя одинъ день въ году, въ кругу своихъ бывшихъ наставниковъ и классныхъ друзей. Списавшись съ ними и избравъ одинъ изъ такихъ дней, онъ являлся по условію съ аккуратностью графа Монте-Кристо,-- изъ Рима ли, или изъ Швейцаріи, или изъ Крыма, гдѣ имѣлась у него маленькая дачка. У князя Бориса были три страсти къ химіи, къ стариннымъ вещамъ (включая въ то число картины и статуи), да еще къ добрымъ и веселымъ людямъ всякого возраста, пола и состоянія. Безъ людей онъ не могъ жить, хотя считалъ себя строгимъ философомъ и другомъ уединенія; онъ любилъ даже дурныхъ, чванныхъ людей, ибо надъ ними, при случаѣ, можно было потѣшаться. Ракитинскіе сосѣди, съ ихъ изысканнымъ костюмомъ, съ ихъ грумами и великолѣпными экипажами, съ ихъ наивной надмѣнностью, полюбились ему не мало; онъ желалъ бы жить съ ними, но не между ними. Оригинальничать и задирать носъ князь не любилъ, а какими другими средствами можно было ему отдѣлаться отъ вторженій въ свое уединеніе, отъ приглашеній, отъ баловъ и раутовъ? Такимъ образомъ посѣщеніе сосѣдей, стремившихся очаровать князя пріятностью своего обращенія, только ускорило отъѣздъ Кадницына въ свое будиловское имѣніе.
При началѣ пасмурнаго, но душнаго и даже бурнаго вечера прибылъ Борисъ Петровичъ къ своей дѣдовской мызѣ, во всемъ околодкѣ извѣстной подъ названіемъ сенклерскаго аббатства -- будиловскіе помѣщики еще читали госпожу Рэдклифъ,-- вотъ какова была ихъ свѣтскость. Аббатство отвсюда прикрывалось густымъ сосновымъ лѣсомъ; небольшой садъ за домомъ, когда-то устроенный и разбитый на манеръ ленотровскихъ садовъ, сдѣлался отъ времени чуть ли не хуже лѣса. Въ этомъ-то уголку, за полвѣка назадъ, на вѣкъ поселился и соорудилъ себѣ жилище прадѣдъ Кадницына, человѣкъ хорошій, но отчасти привязавшійся къ излишнему этикету, и оскорбленный въ Петербургѣ тѣмъ, что князь Потемкинъ, по разсѣянности, не позвалъ его на одинъ изъ своихъ праздниковъ. Такая, въ ужасъ повергающая исторія придала послѣднимъ годамъ старца колоритъ мрачный, свирѣпый, уныло-фантастическій.-- "Темнѣе, глуше, пустыннѣе", говаривалъ онъ архитектору, занимавшемуся отдѣлкой комнатъ, и садовнику, которому нечего было дѣлать, ибо старый князь слышать не хотѣлъ о паркахъ и другихъ вертопрашныхъ изобрѣтеніяхъ. Понятно, каковъ былъ домъ и какъ содержался онъ въ теченіе тридцати лѣтъ послѣ смерти меланхолическаго чудака. Эдгардъ Равенсвудъ, у котораго, какъ повѣдала намъ опера Лючія, имѣлись только въ старинной залѣ стулъ и столъ съ лампадою, былъ бы въ восторгѣ отъ сенклерскаго аббатства. Вѣтеръ гулялъ по пустымъ заламъ, когда князь Борисъ туда пріѣхалъ; вѣковыя сосны въ саду шумѣли и качались, отдаленный громъ гремѣлъ на горизонтѣ, а въ пустомъ домѣ тоже происходилъ громъ -- стоило только пройтись но комнатѣ, чтобъ эхо поднялось и справа и слѣва, и внизу и вверху. Слѣдовало бы, кажется, вздохнувъ, скорѣй уѣхать въ ракитинскій уѣздъ, къ дому, имѣющему видъ вяземскаго пряника; но тутъ-то и оказался молодой князь чудакомъ, совершенно достойнымъ своего дѣда. Онъ, какъ мальчикъ, бѣгалъ по звонкимъ, пустыннымъ заламъ, выбѣгалъ на дождь, къ эспланадѣ, чтобъ любоваться на форму строенія, простаивалъ по получасу около двухъ трехъ угловыхъ колоннъ, сгруппированныхъ по растрелліевски, разцаловалъ прикащика за то, что тотъ не дозволялъ себѣ сдѣлать ни одной поломки, ни одной поправки, и наконецъ объявилъ ему, что подобнаго дома можетъ быть теперь не отыщешь и во всемъ Петербургѣ. Узнавши, что на чердакахъ и въ сухихъ флигеляхъ хранится старая мебель, картины и всякій хламъ,-- за которымъ гнаться не стоило, по мнѣнію прислуги,-- князь Борисъ едва не запрыгалъ отъ радости.-- "Какой я дуракъ! какой я дуракъ!" сказалъ онъ во всеуслышаніе. Утромъ началась переноска этой старины, подъ надзоромъ самого хозяина, едва, вѣрившаго глазамъ, готоваго расплакаться отъ восторга. Все яркое, легонькое, крашеное, пестрое и металлическое, конечно, было разтащено еще за четверть столѣтія назадъ; все массивное, темное, стильное, рѣдкое и недоступное пониманію черни, осталось во всемъ блескѣ, получая еще особый, почтенный оттѣнокъ отъ своего заточенія въ чердакахъ и сараяхъ. Разные шкапы изъ цѣльнаго дуба во всю комнату, зеркальныя рамы изумительной работы, старыя саксонскія группы, три-четыре картины отличныхъ художниковъ, полдюжины пудреныхъ красавицъ въ овальныхъ рамахъ, баулы изъ слоновой кости, ящики старыхъ книгъ и фамильныхъ рукописей, мебель увѣсистая и черная, но какой купить было нельзя ни за какія деньги, нѣсколько мраморныхъ фигуръ и множество мраморныхъ столиковъ, инкрустированныхъ бауловъ, одни за другими появлялись въ старыхъ залахъ съ огромными печами, на которыхъ каждый изразецъ представлялъ изъ себя картину, голубымъ колеромъ на бѣломъ полѣ. "Вотъ какъ жили при Аскольдѣ!" напѣвалъ князь Борисъ Петровичъ, взирая на все это богатство и со смѣхомъ помышляя о петербургской квартирѣ своего брата, на уборку которой ежегодно ассигновались суммы, которыя и назвать страшно. "И никто изъ нашего семейства не зналъ о существованіи всей этой благодати,-- никто не заглядывалъ сюда десятки лѣтъ,-- и мы могли лишиться всего этого, не понимая сами чего мы лишаемся. Конечно, будиловскій уѣздъ отнынѣ будетъ моей Ѳиваидой. Здѣсь я стану жить по возможности счастливо, здѣсь я умру, можетъ быть до смерти сдѣлавши что-нибудь доброе и полезное".
Для князя Бориса задумать, значило совершить половину исполненія, рѣшись дѣлать добро и приносить пользу своимъ подчиненнымъ; онъ тотчасъ же потребовалъ къ себѣ главнаго управляющаго нѣмца, прикащиковъ и старостъ, какъ говорилось по будиловски, на "цугундеръ". Открылись многія упущенія, притѣсненія, умничанья, и все со стороны управителя, который и былъ къ вечеру отставленъ, а на утро получилъ приказъ тотчасъ же очистить помѣщеніе, взявши съ собой супругу, домочадцевъ, всю рухлядь и двухъ гувернантокъ,-- такъ роскошно жилъ этотъ агрономъ изъ своего небольшаго жалованья. Съ гнѣвомъ оставилъ нѣмецъ теплое пристанище, всюду по дорогѣ разсказывая ужасы про молодого князя, называя его полоумнымъ, но злоязычіе его не вело ни къ чему: всѣ будиловцы громко оправдали поступокъ новаго помѣщика. Князь сошелся съ ними, и хотя поспѣшилъ отдать визитъ первымъ своимъ ракитинскимъ посѣтителямъ, но его сердце торжественно перешло на сторону своихъ, будиловскихъ, незаносчивыхъ товарищей. Даже ихъ безконечные разсказы о недостойныхъ задираніяхъ ракитинскаго дворянства онъ слушалъ не только что съ участіемъ, но съ сосредоточенною досадой, съ благороднымъ негодованіемъ. И скоро, къ ужасу египетскихъ щеголей сдѣлалось внѣ всякаго сомнѣнія то, что князь Борисъ Петровичъ Кадницынъ сдружился съ камчадалами, угощаетъ ихъ предводителя и знать не хочетъ ракитинскихъ жантильомовъ. Всѣ ахнули и пожали плечами, кромѣ Сергѣя Львовича Парховскаго, важно понюхавшаго табаку рапе изъ драгоцѣнной табакерки и сказавшаго потупясь: "это что-нибудь не такъ -- завтра я самъ у него побываю."
III.
Дѣло въ томъ, что черезъ три дни имѣло быть рожденіе единственной дочери ракитинскаго Монте-Кристо, Ольги Сергѣевны, вслѣдствіе чего дѣлались приготовленія къ балу, на который требовалось пригласить князя Кадницына, во чтобъ то ни стало. Гости важные и считавшіе себѣ за удовольствіе бывать въ домѣ Парховскихъ, могли почти всѣ провалиться сквозь землю, не огорчивъ этимъ нашего полковника; ему хотѣлось другихъ гостей, хотя бы малознакомыхъ и вовсе чужихъ, но чисто петербургскихъ. Семействъ пять должно было пріѣхать изъ столицы, благодаря хорошему сообщенію; за изящною молодежью дѣло также не могло остановиться; но требовалось скорѣе завербовать чудака Калницына, ослѣпить его, завоевать и переманить на свою сторону. Къ счастью, предлогъ отыскивался превосходный; въ двадцати верстахъ за Екатерининскимъ, такъ называлась будиловская усадьба князя Бориса, продавалась пустошь съ строевымъ лѣсомъ, которую, впрочемъ, покупать Сергѣй Львовичъ не сталъ бы, да и не имѣлъ на что. Но это еще но великая бѣда: сила вся находилась въ томъ, чтобъ не пріѣхать къ новому сосѣду съ потерей собственнаго достоинства. И такъ, Парховскій взялъ съ собой полѣсовщика въ свѣтло-зеленомъ кафтанѣ, письмоводителя, еще кое-кого, и въ двухъ экипажахъ пустился въ путь, сопровождаемый пламенными обѣтами жены и дочери.
День, выбранный нашимъ тщеславнымъ дипломатомъ, былъ днемъ истинно прекраснымъ и счастливымъ. Съ самого утра Борись Петровичъ чувствовалъ себя какъ нельзя лучше, возился съ рѣдкостями, а за обѣдомъ угощалъ у себя скромнаго молодого офицера, стоявшаго въ его имѣніи со своей ротой.