Бесѣда вдвоемъ тянулась, тянулась и могла протянуться до поздней ночи, когда ливрейный лакей исполинскаго роста подошелъ къ пріятелямъ, весь сіяя въ позументахъ, красномъ сукнѣ и гербовыхъ пуговицахъ. "Его превосходительство Сергѣй Львовичъ Парховскій", началъ онъ, красиво ставши противъ князя: "свидѣтельствуетъ свое почтеніе вашему сіятельству и покорнѣйше пролитъ дозволенія отдохнуть на мызѣ. Они изволятъ ѣхать по пути, въ березинскій лѣсъ". Словоохотный меркурій добавилъ еще что-то въ такомъ же величественномъ тонѣ; но его краснорѣчію положилъ предѣлъ самъ князь Борисъ, взявшійся за фуражку и обязательно направившійся своею особой на встрѣчу новому посѣтителю.
Парадная коляска и дорожный дормезъ отставного полковника стояли недоѣзжая сада, шагахъ въ ста пятидесяти отъ эспланады аббатства. Зная тонкости жизни, Сергѣй Львовичъ ни зачто въ свѣтѣ не остановился бы вблизи воротъ: это значило бы напрашиваться въ гости. Результатомъ такой щекотливости вышло то, что князь Борисъ долженъ былъ сломать порядочный путь по пыльной дорогѣ, къ голубымъ и гербами украшеннымъ экипажамъ Парховскаго. Въ замѣнъ того и Парховскій, видя хозяина направляющимся по пыли въ его сторону выскочилъ изъ экипажа, пошелъ огромными шагами, чтобъ его встрѣтить, и запыхался. Хотя такимъ образомъ вождѣленная встрѣча произошла на самомъ неудобномъ мѣстѣ, но она могла назваться радостною и дружественною. Полковникъ получилъ много благодарностей за счастливую свою мысль, вмѣстѣ съ приглашеніемъ пить чай, ночевать, кормить лошадей и такъ далѣе.
Новые знакомцы, въ сопровожденіи штабсъ-капитана Ильина, уже представленнаго Сергѣю Львовичу, вошли въ сенклерское аббатство, внутренность котораго была уже по возможности приведена въ тотъ самый видъ, какой имѣла она въ эпоху Великой Государыни, при старомъ князѣ. Парховскій, зоркимъ окомъ оглядѣвъ комнаты, почувствовалъ на душѣ великую тягость, отъ чего уже отлетѣла надежда черезъ нѣсколько дней удивить и поразить князя Бориса великолѣпіемъ своей мызы. Въ юности своей посѣщая два или три петербургскія семейства, въ которыхъ еще сохранилось пониманіе артистической обстановки жизни, полковникъ не могъ уже считать Кадницына чудакомъ безъ вкуса, а палаццо его глупой руиной. Онъ понялъ и слишкомъ поздно понялъ на сколько пустая зала съ какимъ-нибудь вѣковымъ шкапомъ въ углу и картиной великаго мастера на стѣнѣ -- выше и прекраснѣе цѣлой анфилады модныхъ покоевъ, уставленныхъ издѣліями чародѣя-Гамбса. Вся эта благородная роскошь посреди ненавистнаго будиловскаго края наполнила его сердце нѣкоторою ненавистью къ князю, ненавистью, еще не успѣвшей развиться и хорошо скрытою. Тѣмъ не менѣе, какъ читатель догадывается, Сергѣй Львовичъ велъ съ своимъ хозяиномъ бесѣду дружескую, занимательную, поужиналъ у него, и собираясь продолжать путь, сообщилъ князю Борису, что надѣется имѣть крайнее удовольствіе видѣть его у себя въ началѣ той недѣли, по случаю маленькаго домашняго праздника, въ день рожденія своей Олиньки.
Князь помолчалъ съ минуту, ожидая, что гость, по общему обычаю, вслѣдъ за этимъ пригласитъ и молодого офицера, съ которымъ они провели вечеръ; но Сергѣй Львовичъ, повидимому, не любилъ пѣхоты и небогатыхъ сыновъ Марса. Онъ не прибавилъ ничего къ своему приглашенію, почему и получилъ отвѣтъ двусмысленный.
-- У меня теперь дорогой гость, вымолвилъ князь Борисъ, наклонивъ голову къ сторонѣ ротнаго командира: -- и я не позволю себѣ оставить его одного въ пустомъ домѣ. Слава Сергѣя Львовича, какъ родственнаго хлѣбосола, такъ велика, что онъ, вѣроятно, самъ меня извинитъ и оправдаетъ.
-- Я только-что думалъ сейчасъ же просить господина офицера удостоить мой семейный праздникъ своимъ присутствіемъ,-- возразилъ Парховскій, улыбаясь самымъ невинно-обязательнымъ образомъ.
-- Онъ ловокъ, однако, подумалъ князь Борисъ, между тѣмъ, какъ его молодой гость, не подозрѣвая ничего страннаго въ градѣ любезностей, на него посыпавшихся, съ удовольствіемъ принялъ приглашеніе, и вмѣстѣ съ Кадницынымъ проводилъ полковника до коляски.
-- Берегите свое сердце, влюбчивый молодой человѣкъ, сказалъ князь Борисъ офицеру, возвращаясь во свояси:-- я слыхалъ, что дочка Сергѣя Львовича хороша собой, да еще и кокетка, какихъ мало на свѣтѣ. Эта неважная фраза, сказанная юношѣ съ горячей кровью и расположенному къ немалой мечтательности, сдѣлала то, что ротный командиръ всю ночь мечталъ о таинственной Ольгѣ Сергѣевнѣ, и когда пришелъ вожделѣнный день, сѣлъ въ экипажъ Кадницына съ сильнымъ трепетаніемъ сердца.
Штабсъ-капитанъ Павелъ Ильичъ Ильинъ несомнѣнно былъ человѣкомъ очень хорошимъ, а офицеромъ превосходнымъ. Рота его находилась въ порядкѣ и любила своего начальника; ибо самъ командиръ не только любилъ и берегъ солдатъ, но понималъ солдата и умѣлъ обращаться съ солдатомъ. Въ корпусѣ онъ былъ неиизъ первыхъ учениковъ, не взирая на свои быстрыя способности,-- эти способности всегда были съ какимъ-то упрямствомъ устремлены къ практикѣ, а не къ теоріи. Въ частной своей жизни юноша велъ себя тихо и просто и немного застѣнчиво, какъ большая часть дѣльной молодежи въ его лѣта; способность имѣлъ влюбляться въ барышень и не разъ получалъ отъ нихъ ленточки или цвѣтки, засушенные въ книгѣ; наружность его могла нравиться и съ лѣтами имѣла дѣлаться характернѣе. Состоянія не имѣлъ Павелъ Ильичъ тоже никакого, ибо маленькое отдаленное имѣніе, которымъ правилъ дядя, и правилъ для своего собственнаго увеселенія, не могло назваться состояніемъ.
И такъ, въ Ольгинъ день, кажется въ іюлѣ мѣсяцѣ, князь Борисъ съ своимъ гостемъ, за часъ до обѣда, увидѣлъ среди моря зелени на полянѣ и холмахъ, готическія башни мызы Парховскаго. Празднику предстояло начаться "обѣденнымъ столомъ", и наши путешественники, переодѣвшись понаряднѣе, гдѣ-то на постояломъ дворѣ, торопились ѣхать, думая, что явятся послѣдними. Къ изумленію, въ залахъ не было видно приготовленія къ обѣду, и гости далеко не всѣ собрались. Назначая часъ обѣда въ четыре, Сергѣй Львовичъ просто щелкалъ языкомъ безъ надобности; ему не вѣрилъ никто, зная, что у Парховскихъ садятся за столъ, по примѣру лорда Пальмерстона и иныхъ лордовъ, между шестью и семью часами. Но этотъ ранній пріѣздъ далъ гостямъ средство поближе ознакомиться съ семействомъ амфитріона, то есть съ супругой его, урожденной Вертихвостовой, и дочерью, виновницей банкета. Предводительша не представляла взору ничего интереснаго: она была дурна, черна, толста и такъ погружена въ свое собственное величіе, что, кажется, еслибъ къ ней пріѣхала въ гости сама королева Викторія, тонъ хозяйки остался бы по прежнему величавымъ, гордо-сухимъ и покровительственнымъ. Для этой женщины все было кончено и она видимо превращалась въ окаменелость.