-- Ежели я еще и храню къ этой дѣвушкѣ какое-нибудь чувство, возразилъ на этомъ мѣстѣ оскорбленный юноша, то, повѣрьте, чувство вовсе не дружеское.
-- А la bonne heure! замѣтилъ князь Борисъ, начиная говорить по-французски, что съ нимъ случалось всегда, когда онъ бывалъ особенно взволнованъ.-- Въ добрый часъ!-- такія чувства вы можете питать смѣло, вы смѣло можете придумывать, какъ бы современемъ унизить женщину, васъ оскорбившую; вы можете строить самые неестественные планы мщенія, все это успокоиваетъ мысли. Удастся вамъ отплатить той же монетой, я буду радъ; не удастся,-- нечего сокрушаться; для женщинъ проступки подобнаго рода -- сами по себѣ лучшее изъ наказаній. Вашъ гнѣвъ справедливъ, благородный молодой человѣкъ; перенесите его на всю тщеславную, заносчивую часть общества, ненавидьте всѣмъ сердцемъ своимъ и всею мыслью своею проклятое, убійственное тщеславіе, унижайте это тщеславіе вездѣ, гдѣ только оно вамъ встрѣтится, срывайте съ него маску, разите его на честномъ бою, боритесь съ нимъ до послѣдней минуты и заготовляйте ему будущихъ враговъ въ будущихъ поколѣніяхъ. Я дамъ вамъ средства на эту борьбу и передамъ вамъ лучшую часть себя самого.
Молодой офицеръ, дивясь этому неожиданному потоку краснорѣчія и предложеніямъ дружбы, на которую онъ никогда не могъ и не смѣлъ разсчитывать, хотѣлъ произнести нѣсколько словъ, но князь слишкомъ разшевелилъ себя и не могъ остановиться. Онъ только пожалъ руку Павлу Ильичу и далъ знать, что хочетъ сказать еще нѣсколько словъ.
-- Вы дивитесь, опять началъ Кадницынъ: -- съ какой стати на меня напала такая необыкновенная нѣжность къ нашей персонѣ. Все дѣло объяснится нѣсколькими словами. Во первыхъ, я изучаю васъ давно и вижу въ насъ человѣка, не совсѣмъ обыкновеннаго, а сверхъ того и просто люблю васъ. Во вторыхъ, дорогой другъ, я скажу вамъ вещь, которой никому не сказывалъ: въ ваши годы я страдалъ болѣе, нежели вы теперь страдаете, и страдалъ изъ-за причинъ, почти однородныхъ съ вашей теперешней бѣдой. И я столкнулся съ свѣтскимъ тщеславіемъ, о которомъ не могу говорить безъ того, чтобъ злоба не кипѣла въ моей душѣ. Но мнѣ было хуже васъ; сцена драмы была несравненно обширнѣе, но это еще не важно, а важно другое обстоятельство: я былъ страдальцемъ не за себя, а за женщину, которую любилъ всѣмъ сердцемъ. Въ ваши годы, Павелъ Ильичъ, я былъ женатъ по страсти, на прелестной и кроткой женщинѣ. Женщина эта была незнатнаго рода, состоянія не имѣла тоже. Эту женщину, въ теченіе двухъ страшныхъ, и все-таки двухъ лучшихъ годовъ моей жизни, тѣснили и оскорбляли лучшіе мои друзья, мои сродники, семейства, облагодетельствованныя мною, люди, которымъ я не сдѣлалъ ни малѣйшаго зла. На это невинное существо злые люди два года изрыгали хулы, клеветы и оскорбленія, съ постоянствомъ неслыханнымъ. Я погорячился, хотѣлъ бороться прямо тамъ, гдѣ нельзя было бороться, и испортилъ все дѣло. Только черезъ добровольное удаленіе изъ родного города я добылъ себѣ спокойствіе, успокоилъ бѣдную жертву свѣтской антипатіи. Она жила недолго; смѣшно было бы говорить, что она умерла вслѣдствіе сплетенъ и огорченій, ей надѣланныхъ, но, кто знаетъ, на сколько разшатанъ былъ ея слабый организмъ этой неотступной, жалкой, унизительной борьбою сказанныхъ двухъ лѣтъ? По крайней мѣрѣ я такъ думалъ; мнѣ весело было такъ думать. Я вернулся въ Петербургъ послѣ долгихъ странствованій; я думаю, во мнѣ желчи было болѣе, чѣмъ крови. Я отмстилъ, кому только могъ отмстить. Я передалъ наслѣдство лучшему изъ моихъ братьевъ, лишивши остальныхъ членовъ семейства всякой надежды на поживу. Я погубилъ безъ сожалѣнія и съ радостью погубилъ женщину, которая долѣе всѣхъ и съ особеннымъ наслажденіемъ вредила моей бѣдной Настѣ. Въ свѣтѣ я нашелъ много перемѣнъ, радостныхъ для меня перемѣнъ. Многіе, бывшіе враги и непріятельницы уже гибли, вслѣдствіе своего бѣшенаго тщеславія; для нихъ наступалъ обычный пятый актъ модныхъ пьесъ: раззореніе и униженіе. О, мнѣ было весело, какъ мнѣ было весело, какъ слѣдилъ я за бѣдствіями моихъ бывшихъ гонителей, сколько горькихъ словъ высказалъ я имъ безнаказанно, сколько раскаявшихся гордецовъ оттолкнулъ я отъ себя со смѣхомъ! Но чѣмъ больше мстилъ я за Настю, тѣмъ болѣе мнѣ хотѣлось мстить. Я дѣлался золъ, ядовитъ, меня начинали бояться, я потерялъ способность быть веселымъ и наслаждаться жизнью. Мнѣ иногда чудилось, что я явился, подобно сумазбродному Монте-Кристо, въ общество людей, для того, чтобъ казнить и топтать людей тщеславныхъ. Къ счастію, мнѣ не весело дон-кихотствовать, а то, увѣряю васъ, о моихъ дѣяніяхъ была бы написана престранная, и если хотите, въ нравственномъ отношеніи полезная книга. Какъ бы то ни было, я понялъ необходимость остановиться: натура моя, по природѣ веселая и безпечная, взяла свое, стало быть вотъ почему я наконецъ очутился здѣсь, въ этомъ тихомъ уединеніи. Надо же, чтобъ судьба и здѣсь меня не оставила въ покоѣ. Наша исторія поразила меня въ самое сердце; прежнее чудовище, прежній бѣшеный врагъ лучшихъ годовъ моей жизни, опять стоитъ передо мною. Парховскаго я давно не люблю, давно хотѣлъ бы его проучить, но съ этого дня онъ мой личный врагъ. Послѣдняя моя изобрѣтательность пойдетъ на то, чтобъ со временемъ заставить этого тщеславнаго чудака плакать тяжкими слезами. Дѣлите вы мои мысли, Павелъ Ильичъ? хотите вы дѣйствовать за одно со мною, напередъ довѣрившись мнѣ слѣпо, откинувъ всякія церемоніи и докучную щекотливость?
Лучшихъ утѣшеній оскорбленному любовнику не могъ бы придумать никто на свѣтѣ. Ротный командиръ, еще недавно такъ блѣдный и убитый нравственно, совершенно оживился; быстрая импровизація князя Бориса затронула его фантазію, заняла его умъ и наполнила сердце еще смутными, но энергическими порывами.
-- Я вашъ, добрый князь, произнесъ молодой человѣкъ, торжественно протягивая правую руку:-- я вашъ ученикъ, сынъ и слуга. Дѣлайте со мной, что вамъ будетъ угодно, я въ вашемъ полномъ распоряженіи и повиновеніе мое безпрекословно.
-- Ну, сказалъ Борисъ Петровичъ; -- стало быть дѣло сдѣлано. Выслушайте же все, что я придумаю для вашей пользы и своего удовольствія, Вамъ извѣстна давняя непріязнь между помѣщиками нашего уѣзда и дворянства ракитинскаго. Для меня причины несогласій очень понятны и близки: опять тщеславіе, столкнувшеесясъ простотой, опять заносчивость, наткнувшаяся на спокойствіе! Черезъ два, три, много четыре года, будиловцы -- и я въ томъ числѣ -- останемся побѣдителями безъ боя, по самому ходу вещей. Пятый актъ модной піесы, о которомъ я сейчасъ говорилъ, наступитъ, и половина ракитинскихъ имѣній пойдетъ за безцѣнокъ. Я жду этого времени, наши будиловскіе друзья ждутъ его; ждите и вы и надѣйтесь на меня, потому наконецъ, что мнѣ кромѣ васъ, не о комъ заботиться. А теперь, дорогой другъ, какъ мнѣ ни горько разставаться съ вами, я скажу вамъ то, о чемъ вы сами не разъ думали: жить вамъ здѣсь не приходится послѣ горя, вами испытаннаго. Поѣзжайте на Кавказъ, о которомъ вы давно мечтаете, довершите тамъ свое военное воспитаніе, а я вамъ дамъ въ дорогу одно только письмо, которое будетъ стоить сотни рекомендацій. Вамъ будетъ оказана лучшая изъ всѣхъ протекцій, если захотите сами, безъ васъ не обойдется ни одна экспедиція. Не считайте себя человѣкомъ одолженнымъ; помните, что мы связаны общимъ несчастіемъ и взаимнымъ чувствомъ пріязни. Продайте ваше имѣніе, и вырученныя деньги, вмѣстѣ съ деньгами, которыя вамъ достались отъ матери, оставьте у меня. Капиталъ этотъ, черезъ немного лѣтъ, дастъ вамъ барышъ немаловажный. Принимайтесь за дѣло, Павелъ Ильичъ, не теряйте для, не жалѣйте себя, отличайтесь и вѣрьте, что я вызову васъ къ себѣ, когда придетъ время дѣйствовать.
V.
Прошло года три, очень тихихъ для всего свѣта, довольно бурныхъ для будиловскихъ и особенно для ракитинскихъ обитателей. Князь Борисъ Петровичъ, постоянно переписывавшійся съ Ильинымъ, уже получившимъ два чина и георгіевскій крестъ, написалъ ему въ своемъ послѣднемъ письмѣ: "а у насъ начался пятый актъ комедіи и развязка близится!" Предсказывая и разсчитывая катастрофу, какъ знатокъ картинъ и рѣдкостей, показывалъ не менѣе тонкое знаніе дѣлъ житейскихъ: благосостояніе ракитинскихъ гордецовъ уже стояло на краю пропасти. Копировать Петербургъ и дивить весь край своею роскошью становилось имъ не подъ силу. Весна послѣ неурожайнаго лѣта,-- это страшное время для неразсчетливыхъ сельскихъ жителей, открылась рядомъ драмъ, крайне патетическихъ. До десяти ракитинскихъ имѣній, большихъ и малыхъ, поступили въ продажу съ аукціоннаго торга. Первымъ пошло, за половинную цѣну, хорошенькое владѣніе Семена Игнатьича, того самого, что строилъ шоссе дли удобства своихъ дочерей, любившихъ удить рыбу въ озерѣ. На торги явилось до шести будиловскихъ помѣщиковъ, между прочимъ князь Борисъ, всѣ эти годы жившій скромно, и сверхъ того получившій порядочный капиталецъ отъ одного изъ безнадежныхъ дотолѣ должниковъ. Но ни будиловцы, ни Кадницынъ не стали набивать цѣнъ, они явились скорѣе зрителями, и отступились, чуть ихъ же судья (тотъ самый, который превратилъ свой сюртукъ во фракъ на балѣ у Парховскаго) изъявилъ намѣреніе пріобрѣсть маетность Семена Пгнатыіча. Къ вечеру все владѣніе, съ фигурнымъ домикомъ, каланчами, озеромъ и знаменитымъ шоссе поступило во владѣніе добраго жреца Ѳемиды. Будиловцы освѣдомились о времени торговъ на остальныя ракигинскія имѣнія и отправились всѣ къ судьѣ, поздравлять его съ пріобрѣтеніемъ.
Никакими словами, никакими описаніями не можемъ мы передать всего злобнаго отчаянія, объявшаго души ракитинскихъ щеголей при разсказѣ объ этомъ событіи. Соперникъ, столько лѣтъ презираемый и унижаемый отплатилъ за все презрѣніе, и разомъ встрепенувшись отъ долгаго сна, послалъ свой авангардъ въ самое сердце ихъ страны, дотолѣ недоступной будиловскимъ медвѣдямъ! Кимвры и тевтоны стояли на рубежѣ изящныхъ ракитинскихъ владѣній, и насмѣшливо потрясая кошельками, наполненными золотомъ, только ждали своего часа. Уже было извѣстно, что половина будиловскихъ агрономовъ, чуя цѣлый рядъ отличныхъ аферъ, поспѣшила заложить свои имѣнія, вытащить изъ сокровеннѣйшихъ ларцовъ серіи и ломбардные билеты, пожелтѣвшіе отъ времени. Спасенія нигдѣ не оказывалось; доходы были прожиты впередъ за два года, проценты не плачены ни въ банкъ, ни кредиторамъ, дѣла шли такъ плохо, что въ числѣ деревень, назначенныхъ къ продажѣ красовались три деревни самого Сергѣя Львовича, составлявшія одно цѣлое помѣстье. Конечно, Парховскій говорилъ всякому, что самъ желаетъ продажи сказанныхъ деревень, давно не имѣя отъ нихъ выгоды, и ему почти вѣрили; но какъ бы то ни было, разстройство общихъ дѣлъ было неисправимо. Прошло еще страшныхъ двѣ недѣли; еще два ракитинскихъ имѣнія было куплено будиловцами; насталъ день продажи трехъ деревень Парховекаго, съ пустошами, строевымъ лѣсомъ и щегольскимъ коттеджемъ для пріѣзда. Всѣ три деревни куплены были дешево, заочно и кѣмъ же: подполковникомъ Павломъ Ильичомъ Ильинымъ. Операцію покупки совершилъ, руководясь данной ему довѣренностью. на деньги Ильина, князь Борисъ Петровичъ Кадницынъ. Нищій мальчишка, такъ оскорбившій Ольгу Сергѣевну предложеніемъ своей руки и такъ ненавидимый ракитинцами, оказался владѣтелемъ двухъ сотъ пятидесяти душъ, въ самомъ центрѣ враждебнаго ему уѣзда.