Тутъ уже одинъ общій крикъ пронесся изъ конца въ конецъ всего ракитинскаго края. Подобно Гулливеру, въ ту минуту, когда онъ открылъ, что его руки и ноги связаны миніатюрными жителями Лиллппута, наши бѣдные щеголи, постигнутые заслуженнымъ наказаніемъ, исполненные чувствъ самыхъ горькихъ, испустили вопль убитой, опозоренной гордости. Безъ зова и предварительныхъ условій, большая часть владѣльцевъ съѣхалась къ Парховскому, блѣдная, разстроенная, требующая совѣта и быстрой помощи. Имъ нужно было спасти свои имѣнія если не для благосостоянія своихъ семействъ, то по крайней мѣрѣ изъ чувства благородной гордости. Позоръ казался хуже нищеты. Съ предпріимчивыми, озлобленными, богатыми будиловцами не было средствъ тягаться на аукціонѣ; они не торговались другъ съ другомъ, запугивали постороннихъ покупателей своей рѣшимостью, брали имѣнія за пустую плату. Богатѣйшіе и наименѣе промотавшіеся ракитинцы должны были вступиться за своихъ болѣе несчастныхъ товарищей, снабдить ихъ деньгами, открыть имъ кредитъ, оградить самихъ себя отъ позора, отъ сосѣдства съ камчадалами. И тутъ-то открылась наконецъ горькая истина: въ ракитинскомъ уѣздѣ, благодаря двадцати годамъ бѣшеной роскоши, не было богатыхъ или непромотавшихся владѣтелей. Всякій стоялъ на краю пропасти и всякій ждалъ роковой минуты.
Пока длилось это безотрадное совѣщаніе, у чугуннаго подъѣзда виллы раздался колокольчикъ, и изъ щегольской своей брички вышелъ одинъ изъ уѣздныхъ сплетниковъ, имѣвшій дарованіе бывать повсюду и разрѣшеніе дружиться даже съ величайшими врагами Сергѣя Львовича. Сплетникъ только что вернулся съ праздника, даннаго Кадницынымъ, отъ имени новаго помѣщика Ильина, его новымъ крестьянамъ и нѣкоторымъ изъ сосѣдей, въ усадьбѣ, такъ недавно еще принадлежавшей Парховскому. Праздникъ, повидимому, удался, ибо сплетникъ и на другой день послѣ него немного покачивался, а можетъ быть его просто растрясло дорогою. То былъ господинъ очень толстый, лѣтомъ носившій соломенную шляпу, говорившій дискантомъ и очень много лгавшій. У него была одна особенность: когда онъ вралъ, голосъ его, можетъ быть отъ избытка внутренняго восторга (а онъ былъ диллетантъ своего дѣла) измѣнялся совершенно; если же сплетникъ просто сообщалъ какое нибудь событіе, необыкновенное, но справедливое, этого измѣненія не оказывалось и онъ говорилъ своимъ голосомъ. Впрочемъ трудно было сказать, какой голосъ у него могъ назваться своимъ: вся жизнь вѣстовщика проходила или во лжи, или въ разсказываніи странныхъ дѣлъ, происходившихъ по сосѣдству; говорить о предметахъ простыхъ и обыденныхъ онъ не умѣлъ вовсе.
На этотъ разъ, очутясь посреди собранія своихъ сосѣдей и обычныхъ слушателей, гость заговорилъ какимъ-то особеннымъ, третьимъ голосомъ, какого никогда еще не исходило изъ его устъ. Вѣроятно, какое-нибудь небывалое чувство потрясло, взволновало всю натуру Петра Осипыча, такъ звали эту уѣздную газету. Онъ пробрался между гостями и ставши въ центрѣ сформировавшагося круга, повелъ рѣчь хриплымъ фальцетомъ, не предвѣщавшимъ ничего добраго.
-- Господа, такъ началъ Петръ Осипычъ:-- все кончено, маска сброшена, наши сосѣди камчадалы замышляютъ на насъ войну самую безпощадную. Намъ остается или пропасть, или поскорѣе продать свои имѣнія въ чужія руки; какой законъ можетъ пригодиться для нашего страннаго, небывалаго положенія? Мы доведены до позора, наши долги сочтены до послѣдней копѣйки, сроки продажи лучшихъ имѣній росписаны на особомъ листѣ; будиловцы согласились помогать другъ другу; князь Борисъ ненавидитъ насъ и копитъ милліоны; Ильинъ произведенъ за отличіе въ полковники и ѣдетъ сюда лечиться отъ раны, а Кадницынъ хочетъ предложить ему, чтобъ онъ балотировался въ ракитинскіе предводители!
-- Разсказывайте по порядку! грозно перебилъ Сергѣй Львовичъ, у котораго отъ послѣднихъ словъ въ глазахъ позеленѣло.
-- Слушайте же, слушайте! Вчера я обѣдалъ на Ольгиной фермѣ; всѣмъ распоряжался Кадницынъ; были еще Семеновъ, два наши новыхъ помѣщика, да камчадаловъ штукъ шесть, все одни мужчины. За обѣдомъ князю подали письмо, онъ прочиталъ его и вскрикнулъ; "ура, господа, добрый нашъ Ильинъ ѣдетъ сюда и черезъ двѣ недѣли самъ угоститъ насъ съизнова!" Тутъ пошли тосты, поздравленія и рѣчи, изъ которыхъ оказывается, что всѣ камчадалы зовутъ Ильина не иначе какъ нареченнымъ сыномъ князя Бориса! Когда компанія очень разгулялась, князь сказалъ, что по случаю чрезвычайно дешевой цѣны, за которую три деревни достались полковнику, Ильинъ съ своимъ крошечнымъ капитальцемъ будетъ въ состояніи прикупить въ ракитинскомъ уѣздѣ еще одну или двѣ деревеньки!-- Меня варомъ обдало; я говорить не могъ, а только слушалъ. Дѣло въ томъ, что князь -- да нѣтъ, и княземъ не хочу его звать -- имѣетъ на сохраненіи деньги Ильина, и уже три года ждалъ случая употребить ихъ съ наибольшею выгодой. Потомъ стали трунить надъ ракитинцами; я представилъ, что не обижаюсь, однако началъ спорить, да потомъ и спорить не могъ. "Кто у васъ живетъ по состоянію, кто у васъ не промоталъ себя и имѣній?" спросилъ меня Семеновъ. Я назвалъ Луку Иваныча -- мнѣ показали листъ, на которомъ росписаны всѣ долги и просрочки Луки Иваныча. Я ухватился за графа, мнѣ сунули печатное объявленіе о продажѣ графской мызы. Попробовалъ Ивана Васильича, а одинъ изъ камчадаловъ еще вчера торговался на его село! Что же это будетъ, Господи! подумалъ я. Мы пропали, будиловцы отсчитали намъ свой долгъ съ процентами!..
Все собраніе сумрачно слушало; а потомъ сумрачно пообѣдало и сумрачно разъѣхалось. Вечеромъ Парховскій имѣлъ горестную сцену съ женой и дочерью, бранился съ ними дней съ десять, наконецъ, на одиннадцатый день, совершенно слабый и измѣнившійся въ лицѣ, позвалъ своего камердинера, велѣлъ подавать дорожный дормезъ и уѣхалъ по дорогѣ къ будиловской границѣ.
VI.
Князь Борисъ Петровичъ быстро шагалъ по заламъ своего сенклерскаго аббатства, погрузясь въ глубокую думу, не сметая пыли съ фарфоровыхъ группъ у камина и не кидая умиленныхъ взоровъ на любимыя картины, тамъ и сямъ красовавшіяся на стѣнахъ, обитыхъ дорогою, но уже давно состарѣвшеся матеріею. Мысли его были пріятны, хотя и тревожны: онъ всякій часъ ждалъ къ себѣ своего гостя и сверхъ того наслаждался такъ удачно подготовленнымъ и такъ счастливо разъигравшимся пятымъ актомъ ракитинской комедіи. Въ душѣ самого добрѣйшаго чудака есть уголокъ, гдѣ обитаютъ злобныя, свирѣпыя побужденія, и мы уже имѣли случай видѣть, каковъ являлся добрый князь, когда дѣло доходило до тщеславныхъ людей и свѣтскаго тщеславія. Ни одинъ будиловецъ, кроваво оскорбляемый своими сосѣдями нѣсколько лѣтъ сряду, не враждовалъ съ ракитинскими щеголями болѣе Кадницына; никто болѣе его не наслаждался униженіемъ высокомѣрныхъ мотовъ; никто не думалъ довести это униженіе до предѣловъ болѣе ужасныхъ. Подобно пауку, удачно разставившему свои сѣти и опутавшему ими цѣлую партію нахальныхъ мухъ, Борисъ Петровичъ радостно глядѣлъ изъ своего уединенія на отчаяніе и кривлянье несчастныхъ насѣкомыхъ. Воспоминанія прежней вражды горѣли въ его умѣ; сердце, расположенное тихою жизнью къ воспріимчивости на добрыя и злыя ощущенія, било быструю тревогу. Всѣ операціонные планы мстительныхъ будиловцевъ были построены и развиты княземъ Борисомъ, и онъ могъ сказать, подобно отличному полководцу: "еще нѣсколько времени впереди, еще нѣсколько маршей и побѣдъ,-- и весь ракитинскій уѣздъ перейдетъ въ наши руки!"
Пока нашъ гонитель свѣтскаго тщеславія думалъ и шагалъ по залѣ, по всему дому, что-то загремѣло, эхо раздалось по всѣмъ сосѣднимъ комнатамъ, голоса послышались въ передней и вошедшій служитель произнесъ слѣдующія слова: "Сергѣй Львовичъ пріѣхалъ! "