-- Нельзя, нельзя! отвѣчалъ я свирѣпо: -- одно полное воздержаніе съ вашей стороны можетъ заставить вашихъ мучителей одуматься. Но голода не бойтесь во всякомъ случаѣ: я васъ прокормлю въ вашей блокадѣ, какъ воронъ въ степи кормилъ анахоретовъ. Вечеромъ ждите меня, я явлюсь въ пансіонъ съ провизіею.
-- Ахъ! печально сказала Даша: -- кромѣ конфектъ ничего возить въ пансіонъ не дозволено...
Но ясная мысль уже осѣняла мою голову.
-- Будьте покойны, сказалъ я: -- я прокормлю васъ конфектами.
И защитникъ угнетенныхъ, въ лицѣ Петербургскаго Туриста, распрощался съ своими пріятельницами.
До вечерней рекреаціонной поры оставалось часа четыре; я ихъ употребилъ съ пользою. Прежде всего заѣхалъ я въ Милютины лавки и накупилъ провизіи, особенно питательной при маломъ объемѣ: страсбургскихъ пироговъ, итальянской ветчины и т. д. У Дюссо захватилъ кусокъ росбифа, велѣлъ сдѣлать сотню узенькихъ маленькихъ бутербротовъ и весь этотъ запасъ свезъ къ одному изъ самыхъ искусныхъ кондитеровъ. У кондитера я поднялъ на ноги всю лавку, потребовалъ себѣ гору пустыхъ конфектныхъ бумажекъ и приступилъ къ издѣлію лакомствъ новаго рода. Кусочки росбифа, пирога, и прочаго рѣзались мелко и завертывались какъ конфекты, тартинки обертывались золотой бумагою, раздѣлялись по красивымъ коробочкамъ, перевязывались ленточками и, однимъ словомъ принимали наиневиннѣйшую наружность. Кончивъ всю исторію къ семи часамъ, я направился въ пансіонъ съ моими конфектами. Благодаря имъ, я прокормилъ и успокоилъ до тридцати дѣвочекъ, свято сдержавшихъ слово, мнѣ данное и не ѣвшихъ даже хлѣба за обѣдомъ. На другой день повторилась та же исторія: экономъ и содержательница, замыслившіе обуздать воспитанницъ посредствомъ голода, съ удивленіемъ видѣли, что никто не покоряется и не обѣдаетъ...
Но на третій день моихъ подвиговъ -- увы! великая стратегема Петербургскаго Туриста была раскрыта чрезъ посредство уже извѣстныхъ читателю двухъ дамъ уксуснаго вида. Швейцаръ загородилъ мнѣ путь въ большую залу и, вмѣсто нея, провелъ меня къ величественной начальницѣ пансіона. Мы съ ней наговорили другъ другу не мало любезностей -- она назвала меня буяномъ, невѣжей дурного тона и грубымъ человѣкомъ,-- я далъ ей замѣтить, что она... но къ чему передавать эти подробности? Я телеграфировалъ Шенфельту за границу, получилъ повелѣніе немедленно взять дѣвочекъ его изъ пансіона и, чрезъ два дня послѣ моего объясненія съ содержательницей пансіона, обѣ малютки сидѣли у меня за завтракомъ, съ несказаннымъ рвеніемъ уписывая чай, сухари, ветчину, яйца, котлеты, сыръ, икру, бутерброты, варенье и множество другихъ съѣстныхъ предметовъ, заготовленныхъ по этому случаю. Моя жена и ея старая ключница, со слезами на глазахъ, только приговаривали: "кушайте, душечки, кушайте мои бѣдняжки!"
Въ знаменитомъ пансіонѣ я болѣе не былъ. Но я еще доберусь до него! Иногда по ночамъ мнѣ грезится бѣдная, голодная, чорноглазая пиголица съ сырой картофелиной въ карманѣ. Бѣдняжка глядитъ на меня унылымъ взглядомъ, какъ бы прося помощи. Я еще за нее заступлюсь и выручу ее, выручу, выручу, клянусь въ томъ славою и именемъ Петербургскаго Туриста.
IV.
Нѣчто объ одномъ изъ величайшихъ чудесъ нашей столицы вмѣстѣ съ исторіею страннаго подаянія, сдѣланнаго одному изъ блестящихъ обитателей города Петербурга.