Года за три тому назадъ, лѣтомъ, въ городѣ Парижѣ, при одномъ названіи котораго сливается такъ много значительнаго для каждаго русскаго сердца,-- мой дорожный чемоданчикъ, вѣроятно заражонный тлетворнымъ воздухомъ современной Франціи, изъявилъ совершенное нежеланіе продолжать свою прежнюю, ревностную службу. Онъ растрескался, пересталъ запираться,-- и еслибъ не вмѣшалось посредничество искуснаго нѣмца, въ порывахъ ежедневнаго вдохновенія создающаго сапоги и иныя кожевенныя издѣлія, то, безъ сомнѣнія, чемоданъ достигнулъ бы своей цѣли -- остаться навѣкъ въ любезномъ Вавилонѣ девятнадцатаго столѣтія. Нѣмецъ, про котораго я теперь разсказываю, оказался милѣйшимъ изъ смертныхъ и даже нѣсколько землякомъ: онъ одно время торговалъ въ Петербургѣ, но бѣжалъ изъ него съ ожесточеніемъ. На вопросъ мой, чѣмъ провинилась передъ нимъ наша сѣверная столица, сапожникъ сперва не давалъ отвѣтовъ, и только впослѣдствіи, убѣдясь, что я человѣкъ безъ предразсудковъ, сдѣлалъ выразительную гримасу и разразился такимъ изреченіемъ: "Och, cher monsieur -- вашъ Петербургъ -- Петербургъ, ach, mein Herr,-- Петербургъ -- это городъ богатыхъ нищихъ! (c'est, foyez-fous,-- c'est une fille te riches mentianls!)
Городъ богатыхъ нищихъ или, правильнѣе, нищихъ богачей! Да, проницательнѣйшій изъ сапожниковъ, Лабрюйеръ съ шиломъ въ правой рукѣ, ты сказалъ великую, правдивую апоѳегму! Вотъ три года, какъ я уже не видалъ свѣтлаго твоего лица, а, между тѣмъ, въ эти три года не прошло одной недѣли безъ того, чтобъ я не припоминалъ тебя и твое изреченіе. Городъ нищихъ богачей -- правда, и тысячу разъ правда! Я не имѣю въ виду, напримѣръ, Бердышова, просвиставшаго пять милліоновъ въ четыре года -- моты вездѣ водятся. Я не разумѣю нищимъ моего бывшаго начальника, генерала Николая Николаевича, имѣющаго двѣ тысячи душъ и рвущаго свои сѣдые волосы оттого, что ихъ (душъ) не тридцать тысячъ. Пропускаю безъ вниманія богача, графа Антона Борисыча, вымаливающаго, чтобъ его дочь приняли на казенный счетъ въ заведеніе, пропускаю сестрицъ Касьяновыхъ, обивающихъ пороги сановныхъ особъ для того, чтобъ получать пособіе за службу дѣда, отца и брата, между тѣмъ какъ ихъ собственное, значительное имѣніе остается безъ надзора и управленія. Все это весьма скверно, но къ моей темѣ не относится. Подобные феномены бываютъ и въ другихъ городахъ Россіи, случаются по временамъ и за границею. Они не принадлежатъ нашей сѣверной Пальмирѣ; про нихъ никто не скажетъ: venez-voir le plus beau phénomène de notre capitale. Но самый дивный феноменъ, котораго у насъ никто не оспоритъ, феноменъ, исключительно принадлежащій городу Петербургу, есть собраніе людей, занимающихъ богатыя квартиры, ѣздящихъ въ дорогихъ каретахъ, выѣзжающихъ въ свѣтъ, дающихъ вечера -- и при всемъ этомъ нищихъ, безнадежно, положительно нищихъ!
Мы сейчасъ говорили о Парижѣ -- перенесемся въ Парижъ, на первую улицу, остановимся передъ первымъ красивымъ домомъ и войдемъ въ первую богатую квартиру. Въ квартирѣ этой, по всей вѣроятности, живетъ честный, достаточный человѣкъ, тратящій свои, ему одному принадлежащія, деньги; также очень можетъ быть, что человѣкъ этотъ не честенъ и проживаетъ деньги чужія. Можетъ быть, что хозяинъ квартиры образецъ всѣхъ французскихъ добродѣтелей,-- можетъ быть, онъ биржевой игрокъ, бездѣльникъ, шулеръ. Достовѣрно лишь то, что онъ живетъ богато, ибо можетъ жить богато. Если вамъ скажутъ, что владѣтель красивой квартиры, куда мы вошли съ вами, въ эту минуту рыскаетъ по столицѣ, чтобъ занять золотую монету, вы или засмѣетесь, или скажете: надъ всякимъ человѣкомъ можетъ стрястись день безденежья. И вы будете правы и, навѣрное, не ошибетесь.
Войдемте же теперь въ первый попавшійся домъ Петербурга, въ первую богатую квартиру изъ этого дома. Васъ встрѣтятъ лакеи съ свѣтлыми пуговицами, въ залѣ, при дѣтяхъ, на роялѣ упражняется гувернантка, всюду брокатель и монетъ, изъ половины хозяйки выходитъ въ переднюю горничная и приказываетъ, чтобъ закладывали карету. Кажется,-- какое довольство вокругъ васъ! А, между тѣмъ, я держу съ вами такое пари: изъ трехъ посѣщенныхъ нами квартиръ, въ родѣ вышеописанной, непремѣнно имѣется одна, владѣлецъ которой бѣгаетъ по городу съ тѣмъ, чтобъ занять десять цѣлковыхъ. Самъ онъ, высунувъ языкъ отъ изнуренія, ищетъ десяти цѣлковыхъ, а въ квартирѣ его совершается слѣдующее. Гувернантка, не получившая жалованья за полгода, замышляетъ перемѣнить мѣсто и съ дѣтьми занимается болѣе чѣмъ небрежно, прислуга состоитъ на положеніи турецкихъ войскъ, то есть не удовлетворена содержаніемъ за осьмнадцать мѣсяцевъ, почему дѣла своего не дѣлаетъ, а, напротивъ того, въ видѣ вознагражденія убытковъ, грубитъ хозяевамъ. Все малое количество серебра, имѣющагося въ домѣ, давно заложено, магазинщики и лавочники съ утра наполняютъ переднюю, надоѣдая, ругаясь, угрожая и все-таки не получая ни одного цванцигера за свои усилія. Къ чему же, спроситъ неопытный читатель, хозяинъ дома ищетъ десяти цѣлковыхъ по городу? вѣдь десятью цѣлковыми тутъ не извернешься, лучше будетъ ужь завернуться въ тогу и умереть съ величіемъ древняго римлянина! Неопытность читателя видна въ этомъ запросѣ. Десять цѣлковыхъ необходимы на покупку перчатокъ и кой-какихъ дамскихъ бездѣлицъ, безъ коихъ нельзя показаться на балъ княгини Чертопхаевой, имѣющей произойти сегодня вечеромъ. За тѣмъ, если невзначай, изъ указанной суммы окажется сбережоннымъ рубль серебра, въ видѣ жолтенькой бумажки, изъ разряда называемыхъ канарейками, эта канарейка пойдетъ къ повару, ибо по части провіанта кредитъ вездѣ закрытъ, и всей семьѣ положительно приходится умирать съ голода. Если бы иной скромный чиновникъ изъ числа моихъ читателей захотѣлъ немного примириться съ своей собственной черезчуръ скромною долею -- я бы попросилъ его, часовъ около четырехъ, при возвратѣ изъ департамента, забѣжать на кухню какой-нибудь кажущейся богатой особы и поглядѣть, чѣмъ будетъ въ шестомъ часу питаться эта особа, такъ величественно катающаяся по стогнамъ Петербурга въ своей собственной каретѣ. Да-съ, мои читатели, имѣю счастіе заявить вамъ во всеуслышаніе, что зрѣлище, представляемое кухнею иныхъ, такъ называемыхъ, богатыхъ домовъ Петербурга, есть цѣлый курсъ о тщетѣ земного величія,-- живое воплощеніе россійской пословицы, кажется, еще невошедшей въ собраніе пословицъ господина Даля; "губа толще, такъ брюхо тоньше!" Тяжкую поэму о всякаго рода лишеніяхъ прочитаете вы въ этихъ микроскопическихъ котлеткахъ изъ вчерашней говядины, въ этихъ маіоннезахъ и сальми, выказывающихъ геніальную изобрѣтательность повара, но отвратительныхъ по вкусу и даже положительно вредныхъ для желудка! Полюбовавшись на такое безобразіе, съ истиннымъ наслажденіемъ сядешь за свой горшокъ каши, да мало того, еще отпустишь изъ глубины души вздохъ состраданія по поводу несчастливцевъ, морящихъ себя голодомъ, выворачивающихъ душу свою на изнанку изъ-за того, чтобъ десятокъ неопытныхъ зѣвакъ иногда позавидовалъ наружному благолѣпію ихъ страдальческаго быта.
Все, о чемъ я теперь разглагольствую, съ незапамятныхъ временъ совершалось въ городѣ Петербургѣ; великій философъ французскаго происхожденія, парикмахеръ Тюлипъ, съ которымъ недавно познакомилъ я господъ читателей "Искры", ранѣе меня изрекъ; всѣ народы, еще недавно извлеченные изъ лабиринта варварства, бываютъ тщеславны, какъ дѣти". Дѣйствительно, чему, какъ не ребяческому, безумному, болѣзненному тщеславію, приписать эту жажду блеска, эту жизнь не посредствамъ, эту готовность на ежечастное униженіе для удовлетворенія пустыхъ и фальшивыхъ декорумовъ? "Могу ли я думать о женитьбѣ", говорилъ мнѣ недавно Симонъ Щелкоперовъ, влюбленный въ дочь моего друга Великанова, со всею силою, на какую способна его бабья и хлыщеватая натура: "могу ли я думать о женитьбѣ; семейному человѣку въ Петербургѣ едва можно дышать съ двадцатью тысячами дохода". На это, конечно, я не прикинулъ возразить такими суровыми словами: "Ты дуракъ, Симонъ, да и нищій въ придачу, и останешься нищимъ, давай тебѣ хоть по сту тысячъ ежегодно. И Великановъ не отдастъ дочери, за урода тебѣ подобнаго, и нечего тебѣ, эдакому свищу, набиваться въ родню къ разумнымъ людямъ. Подожди, когда дочери баронессы Иды Богдановны стукнетъ лѣтъ сорокъ -- вотъ тебѣ настоящая невѣста. Съ ней вы заведете столовую изъ рѣзного дуба съ гербами и станете кушать вассерсупъ за обѣдомъ, только меня въ гости не зовите".
Жизнь не по состоянію всегда была, вмѣстѣ съ холериной и геморроемъ, одной изъ болѣзней Петербурга и съ давнихъ временъ истинный петербургскій житель съумѣлъ угобзиться во всей тонкости по части заниманія денегъ. Такъ дѣла шли, шли, тянулись десятки лѣтъ и, напослѣдокъ, подобрались къ 1860 году и къ началу шестьдесятъ перваго. Пока еще капиталы не нужны были на разные промышленные и тому подобные обороты -- еще было возможно танцовать на паутинѣ или стоять кверху ногами на булавочной головкѣ,-- но теперь не то. Теперь, мой счастливый читатель,-- пришла горькая пора для всѣхъ этихъ акробатовъ, еще такъ недавно съ презрѣніемъ ухмылявшихся въ ту минуту, когда мы съ тобою, имѣя на головахъ теплыя фуражки, а на ногахъ высокія калоши, отраду и экипажъ пѣшеходовъ, попадались на встрѣчу ихъ горделивому оку. Теперь подобнымъ господамъ пришла пора думать и работать. И того, кто изъ нихъ не возьмется за умъ, надобно пожалѣть, но никогда не оскорблять... Фу!! По крайней мѣрѣ, за себя и за друзей своихъ я ручаюсь по этой части, и приключеніе, случившееся со мною на дняхъ, можетъ тому служить вѣрнымъ залогомъ.
Конечно, весь Петербургъ, разгуливающій по Невскому, хорошо знакомъ съ Ильей Ивановичемъ Гипподромовымъ, о которомъ я сейчасъ говорить намѣренъ. Хотя фамилія Гипподромовыхъ имѣетъ въ себѣ нѣчто отзывающееся семинаріей, но Илья Иванычъ съ духовными училищами ничего общаго не имѣетъ, а напротивъ того, ведетъ свой родъ отъ нѣкоихъ византійскихъ владыкъ и, не безъ нѣкотораго основанія, причисляетъ себя къ рядамъ петербургской аристократіи. Его знаетъ и въ лицо и по имени весь городъ, хотя, говоря по совѣсти, никакихъ ни очень хорошихъ, ни очень мерзкихъ особенностей за Ильей Ивановичемъ не найдется. По части чего нибудь самого замѣчательнаго, за нѣсколько лѣтъ назадъ, можно было развѣ упомянуть о проборѣ въ волосахъ Ильи Иваныча, проборѣ дѣйствительно превосходномъ. Никогда въ проборѣ этомъ не бывало малѣйшей неровности, ничтожнѣйшаго отклоненія въ ненадлежащую сторону. Къ сожалѣнію, мой герой уже лѣтъ шесть какъ началъ терять волосы. Болѣзнь, климатъ и злоупотребленіе помады нанесли жестокій ударъ чудному пробору -- и волосамъ Ильи Иваныча. Года два тому назадъ, ихъ оставалось еще немного на затылкѣ,-- не взирая на скудость волосъ, проборъ затылка -- на переди головы уже не изъ чего было существовать пробору -- былъ выполненъ съ прежнимъ тщаніемъ, съ истинной безукоризненностью. Наконецъ, назади головы чуть остался ничтожный вѣнчикъ, волосковъ съ полтораста, но и этотъ вѣнчикъ былъ отлично раздѣленъ ясною, рѣзкою, хотя и крошечною, бѣлою полосою. Это постоянство въ дѣлахъ пробора, это упорство въ сохраненіи своего главнаго и самаго характеристическаго качества всегда преисполняло меня уваженіемъ къ особѣ Ильи Иваныча. Когда Илья Иванычъ приходилъ ко мнѣ занимать деньги, я, конечно, не давалъ ему большихъ кушей,-- но и не говорилъ ему нелестныхъ замѣчаній, не дѣлалъ обидныхъ запросовъ. Отпуская ему нѣкоторую умѣренную сумму, я не скорбѣлъ о ней, какъ, напримѣръ, скорблю о деньгахъ, данныхъ маленькому князю Борису или Феофилу Моторыгину,-- мнѣ всегда казалось, что человѣкъ съ такой настойчивостью и акуратностью по части пробора не можетъ сдѣлаться должникомъ несостоятельнымъ.
И вдругъ, съ наступленіемъ восемьсотъ шестидесятаго года, посѣщенія Ильи Иваныча и негоціи съ его стороны о ссудѣ различныхъ суммъ сдѣлались необыкновенно частыми. Разумѣется, на первыхъ порахъ онъ забѣжалъ ко мнѣ весьма величаво и спросилъ -- не дамъ ли я ему тысячъ пяти на покупку чьей-то картинной галлереи,-- но, усмотрѣвъ, что меня на этотъ крючокъ не поддѣнешь, нашъ Илья Иванычъ измѣнилъ тонъ -- и дѣло кончилось сотней цѣлковыхъ. Потомъ пошло еще сто, еще пятьдесятъ, еще двадцать, а, за несогласіемъ на двадцать, десять и даже пять цѣлковыхъ. Какъ ни зналъ я петербургскіе нравы, но, наконецъ, эти непрерывные займы малыхъ суммъ удивили меня со стороны человѣка, взявшаго въ супружество племянницу князя Сергія Юьевича и облекшаго своихъ лакеевъ въ красные камзолы съ галуномъ,-- не говорю уже о затѣйливаго вида штиблетахъ. Я сталъ суровѣй съ Ильей Ивановичемъ, почти замкнулъ для него мой кошелекъ,-- но, въ тоже время, какъ истый петербургскій туристъ, наблюдатель нравовъ, почувствовалъ, что любопытство мое разгарается. "Да-какимъ же способомъ", думалъ я, "наконецъ живетъ этотъ изящный нищій, еще вчера упрекавшій меня за то, что я никогда не бываю на его вторникахъ? Что у него впереди, на кого онъ надѣется, и какимъ процессомъ сохраняетъ онъ великосвѣтскую обстановку посреди всѣхъ своихъ денежныхъ треволненій?" Нѣсколько разъ я давалъ Ильѣ Иванычу замѣтить, что готовъ отпустить ему взаймы рублей триста, если онъ чистосердечно разскажетъ мнѣ свой бытъ, безъ утайки сообщитъ объ источникахъ существованія своего и введетъ меня во всю механику нашей свѣтско-акробатической дѣятельности. Но подобные намеки съ моей стороны встрѣчались Ильей Иванычемъ какъ шутка, даже не совсѣмъ умѣстная,-- а я, видя, что пріятель мой начинаетъ обижаться, дальше не настаивалъ, затаивъ любопытство, и сталъ себѣ ждать лучшаго случая...
Читатель догадывается, что случай представился въ настоящую зиму, и даже въ прошломъ январѣ мѣсяцѣ, въ разгаръ сильныхъ морозовъ. Безобразные морозы января мѣсяца оказались для многихъ изящныхъ нищихъ города Петербурга чѣмъ-то въ родѣ послѣдней капли, за которою сосудъ ихъ злоключеній могъ только пролиться. Дрова -- самая послѣдняя потребность, о которой думаетъ свѣтскій акробатъ; -- дѣйствительно, этими грязными, некрасивыми кусками дерева никому не пустишь пыли въ глаза а никого не озадачишь, а, между тѣмъ, безъ дровъ жить нельзя, тѣмъ болѣе, что ихъ въ долгъ не отпускаютъ. И такъ, въ одинъ изъ январскихъ дней, когда морозъ дошолъ до двадцати восьми градусовъ, и я, твердо рѣшась наплевать на холода и не выѣзжать изъ дома до ихъ окончанія, мирно сидѣлъ предъ трещащимъ каминомъ, ко мнѣ вломился мой другъ Илья Иванычъ, блѣдный, похудѣлый и полузамерзшій. "Откуда ты, Эфира житель?" спросилъ я его по обыкновенію.-- "Изъ дома", сумрачно отвѣтилъ человѣкъ съ проборомъ.-- "Да помилуй, ради Бога, квартира твоя отъ меня черезъ улицу -- гдѣ ты успѣлъ такъ промерзнуть?" -- "Квартира моя холодна адски", отвѣчалъ пріятель, и за тѣмъ круто повернулъ разговоръ такимъ восклицаніемъ: "я пришолъ опять просить у тебя двадцати пяти цѣлковыхъ: до зарѣзу нужны".
Я посадилъ бѣднаго Илью Иваныча къ камину, принялъ всѣ мѣры, чтобъ ему было потеплѣе и за тѣмъ, скрѣпя сердце, сталъ держать къ нему крылатыя, хотя не совсѣмъ веселыя рѣчи.