-- Лызгачовъ чудачище.
-- И ему тоже долженъ.
-- Ну, ужь третьему вѣрно не долженъ: Антоновичъ -- первый голякъ во всей поднебесной.
-- И у него перехватилъ я пять цѣлковыхъ.
-- Тьфу ты пропасть! И я даже плюнулъ. Но въ эту минуту вошли три друга, сейчасъ мною названные; часы пробили три. Илья Иванычъ зналъ, что у меня обѣдаютъ не худо. Онъ остался и, конечно, никто изъ собесѣдниковъ, во все время трапезы, не сказалъ ему ни одного слова, сколько нибудь относящагося къ карманной части.
Когда мы встали изъ-за стола и разлеглись на диванахъ, у камина -- блестящая мысль посѣтила мою голову. У маленькаго князя Бориса, во время его финансоваго крушенія, купилъ я весь запасъ винъ, оставшихся въ его погребѣ. Погребъ этотъ былъ сформированъ его отцомъ, много лѣтъ занимавшимъ важныя должности въ западныхъ губерніяхъ, должности, на которыхъ покойный князь, что называется, "дралъ съ живого и съ мертваго". Дряхлый эпикуреецъ особенно любилъ венгерское, любилъ такъ, что одинъ разъ беззаконно очистилъ запасы какого-то сердитаго пана, попалъ за то въ опалу, былъ уволенъ отъ должности, но венгерскаго все-таки не отдалъ. Остатки этого-то благороднаго вина, еще улучшившагося за двадцать лѣтъ стоянія въ Петербургѣ, нынѣ имѣлись въ моемъ владѣніи. Я берегъ эти остатки, какъ зеницу ока, для дней особенно радостныхъ и дружественныхъ; послѣ двухъ рюмокъ моего венгерскаго отнимались ноги у самого богатыря Капернаумова, всякая болѣзнь и всякая печаль исчезали отъ одного глотка этого нектара. Послѣ обѣда, о которомъ теперь я разсказываю, одна изъ маленькихъ бутылокъ была принесена къ камину и откупорена. Сладчайшій запахъ ароматной ягоды и легкій букетъ ржаного хлѣба разнесся по комнатѣ. Андрей Кондратьичъ, начинавшій дремать, живчикомъ спрыгнулъ съ дивана, Лызгачовъ такъ и не кончилъ какого-то безобразнаго каламбура.
-- Что у тебя за торжество сегодня? весь просіявши, спросилъ голякъ Антоновичъ.
-- Надо поподчивать рѣдкаго гостя, отвѣчалъ я, указывая на Илью Иваныча и разливая божественную влагу.
Первую рюмку мы выпили въ счастливомъ молчаніи, какъ мусульмане, наслаждающіеся кейфомъ. За второю ноги наши одеревенѣли, но головы и сердца преисполнились невыразимой ясностью. Залпы гнуснѣйшихъ остротъ и шаловливыхъ разсказовъ посыпались отовсюду: Андрей Кондратьичъ, всѣ эти дни обдумывавшій какую-то промышленную операцію, объявилъ, что всѣ ея трудности -- прахъ, и что двѣ геніальнѣйшихъ мысли по этой части нежданно озарили его мозгъ. Илья Иванычъ, допивъ вторую рюмку, посмотрѣлъ на насъ блаженнѣйшими глазами, потомъ произнесъ: "хорошо мнѣ, хорошо, очень хорошо!", и, наклонившись къ спинкѣ дивана, вдругъ залился горючими слезами.
-- Такъ о чемъ же ты плачешь, коли тебѣ хорошо? спросили мы его всѣ разомъ.