И остаться бы мнѣ навсегда въ этомъ презрѣнномъ состояніи, посреди тьмы и равнодушія, еслибъ не одна счастливая способность моей натуры, натуры, въ высшей степени изящной, нервозной и женственно-воспріимчивой. Природа устроила меня человѣкомъ въ высшей степени современнымъ. Все, что только занимаетъ, заботитъ и шевелитъ собою наше общество (я разумѣю хорошее общество) находитъ во мнѣ живой отголосокъ. Но что я говорю -- живой отголосокъ? по этой части лучше будетъ сказать: отголосокъ звонкій, всепоглощающій, пылкій, даже мучительный для моей особы. Я, какъ Эолова арфа, дрожу и издаю страстные звуки при всемъ, что волнуетъ моихъ собратій. Что для этихъ собратій простая новизна, спокойное мышленіе, забота, вовсе не гнетущая -- то для меня судорога, воспаленіе, раздраженіе всего моего духа. Возьму нѣсколько примѣровъ: артистъ Вивье ввелъ въ моду пусканіе мыльныхъ пузырей, назадъ тому лѣтъ восемь, можетъ быть болѣе. Весь Петербургъ пускалъ пузыри, пускалъ ихъ чинно, хладнокровно, безъ особеннаго азарта. Но не то было со мною: я исхудалъ и чуть не сдѣлался боленъ, я пускалъ пузыри до истощенія силъ, я кричалъ о пусканіи пузырей до грудной боли, я не имѣлъ довольно жосткихъ словъ для лицъ, презиравшихъ пусканіе пузырей и чуть не вызвалъ на дуэль одного сумрачнаго ретрограда, отзывавшагося о пузыряхъ тако: "достойное занятіе для праздныхъ хлыщей обоего пола!" Потомъ пузыри забылись, весь элегантный городъ сталъ учиться играть на цитрѣ. Кажется, какая бы мнѣ надобность до цитры, мнѣ, никогда не учившемуся музыкѣ и неумѣющему отличить тріо Донъ-Жуана отъ мотива камаринской? Но цитра едва не свела меня въ могилу. Я запирался дома, не спалъ ночей, переплатилъ множество денегъ заѣзжимъ виртуозамъ, совершилъ рядъ чудесъ надъ собою, но когда, наконецъ, выучился и предложилъ тетушкѣ Дарьѣ Савельевнѣ сыграть у нея что-то на вечерѣ, княгиня отвѣтила мнѣ: "Vous etez toujours en retard, cher -- кто нынче играетъ на дрянной цитрѣ?" Меня будто обухомъ ударило въ голову. Кинувъ цитру, я весь погрузился въ домашніе спектакли. Всѣми любимый, остроумный, милый графъ Пршевральскій сочинилъ восхитительную піесу: " Русскіе добрые мужики въ Баденъ-Баденѣ", піесу съ хорами, танцами, бенгальскими огнями, даже съ народными патріотическими мотивами. Нынче народность въ модѣ. Я взялъ на себя роль костромского крестьянина Онезима, потомка Сусанина и изучалъ ее такъ, что, по прошествіи двухъ мѣсяцевъ, лучшіе доктора нашли у меня чахотку и отправили въ Ниццу. Изъ Ниццы, черезъ три мѣсяца, я пріѣхалъ до того разтолстѣвши, что мнѣ, для уменьшенія жиру, предписали комнатную гимнастику. Но я и безъ гимнастики похудѣлъ въ двѣ недѣли. Въ Петербургѣ жилъ Гомъ, или Юмъ, не знаю, какъ правильнѣе. Весь изящный Петербургъ восхищался Юмомъ. Улицы столицы были наполнены медіумами. Баронесса Ида Богдановна своими очами въ темной залѣ видѣла кулакъ покойнаго своего мужа, поднятый надъ нею, какъ бы въ видѣ угрозы. Аристократическіе салоны были полны разсказами о небывалыхъ чаромутіяхъ. А я еще не былъ знакомъ съ Томомъ -- мудрено ли, что я потерялъ весь свой en-bon-point въ какія-нибудь двѣ недѣли?
И словно на смѣхъ, въ теченіе двухъ недѣль всѣ мои усилія сблизиться съ Юмомъ оканчивались неудачно. На вечерѣ у тетушки Дарьи Савельевны шотландскій волхвъ былъ не въ духѣ, столовъ не вертѣлъ, и когда меня ему представили, оскорбительно кивнулъ мнѣ головою и тотчасъ же уѣхалъ, даже не поддержавъ начатаго мною разговора. На другой же день я полетѣлъ въ Юму съ визитомъ, но на мѣсто волшебника, поглотившаго всю мою душу, меня встрѣтилъ какой-то курчавый французъ, нахалъ страшный, объявилъ мнѣ, что онъ Александръ Дюма-старшій, другъ короля Леопольда, кавалеръ тысячи орденовъ, что онъ ѣдетъ на Кавказъ лично прочитать Шамилю свой новый романъ "Маркиза д'Эскоманъ", а затѣмъ, съ безстыдствомъ, сунулъ мнѣ въ руки какую-то русскую книгу "Ледяной домъ" и сказалъ: " Переведите мнѣ этотъ второй волюмъ къ будущему, съ русскаго на французскій! " Самого же Юма дома не оказывалось. Съ великимъ трудомъ вырвался я отъ нелѣпаго француза, въ другое время я, пожалуй, еще бы съ нимъ разговорился, но тогда мнѣ было не до Дюма-отца и не до Дюма-сына! Въ такихъ безплодныхъ усиліяхъ тянулись дни. Я даже пересталъ принимать пищу, ночью не спалъ и, конечно, заболѣлъ бы отъ истощенія, если бы прелестная графиня Nadine (умалчиваю скромно о причинахъ ея ко мнѣ вниманія) не взялась горячо за мои интересы. Въ періодъ совершеннаго отчаянія, соединившагося съ первыми припадками изнурительной лихорадки, я получилъ отъ нея записочку съ знакомымъ гербомъ въ уголку. Записка эта звала меня на чародѣйственный вечеръ, съ Юмомъ. Обо мнѣ уже было говорено волшебнику, онъ меня вспомнилъ и изволилъ отозваться обо мнѣ, какъ о медіумѣ. Я медіумъ! я обратилъ на себя вниманіе современнаго Каліостро! Лихорадка прошла, я ожилъ, я былъ счастливъ. Приступаю къ описанію вожделѣннаго дня, незабвеннаго вечера у comtesse Nadine. Этого вечера я не забуду, стоя передъ порогомъ гроба. Приглашаю всѣхъ учоныхъ, всѣхъ экспертовъ, всѣхъ матеріялистовъ прочитать мое описаніе. Я не утверждаю ничего, я не дѣлаю заключеній. Наука разберетъ сущность всѣхъ событій, отдѣлитъ правду отъ игры распаленнаго воображенія. Въ Америкѣ сто тысячъ медіумовъ -- или они всѣ глупѣе васъ, профессора съ очками на носу? въ Англіи двадцать тысячъ духовидцевъ -- или это все дураки, пьяницы, лгунишки?... Юмъ принятъ въ высшемъ обществѣ всѣхъ европейскихъ столицъ -- этого ли еще мало??!
"Къ дѣлу, къ дѣлу! безобразнѣйшій болтунище!" приписываетъ на поляхъ моей рукописи достойный мой другъ Иванъ Александровичъ Ч--р--н--к--ж--н--к--въ, человѣкъ безмѣрной учоности, но манеръ нѣсколько грубыхъ. Что же, приступимъ и къ дѣлу, только позволю себѣ замѣтить необязательному моему руководителю, что я не болтунище, что слово это жостко, не принято въ высшемъ обществѣ, а о томъ, безобразенъ ли я собою, предлагаю спросить у comtesse... впрочемъ, объ этомъ ни слова: я никогда не компрометирую порядочныхъ женщинъ!
Но такъ, къ дѣлу.
Гостиная, въ которую я вошолъ съ замираніемъ сердца, едва чувствуя ноги подъ собою, была убрана въ стилѣ Лудовика Пятнадцатаго. Позолота, panneaux надъ дверьми, каминъ съ мраморными амурами, надъ каминомъ женскій портретъ, рисованный Винтергальтеромъ, массы драгоцѣннаго фарфора по угламъ, чудные пастели Латура въ овальныхъ золотыхъ рамкахъ, свѣтлозеленоватая матерія на стѣнахъ и мебели -- все это нѣжило душу; но, признаюсь откровенно, въ тотъ памятный вечеръ занимало меня очень мало: я былъ расположенъ къ одному ужасному, чародѣйственному, загробному. Еще у подъѣзда швейцаръ съ красной перевязью показался мнѣ окровавленнымъ привидѣніемъ (вѣроятно, всякому читателю извѣстно, что мало-мальски порядочное привидѣніе должно быть окровавленнымъ). Хозяйка имѣла на себѣ бѣлое платье съ лентами вишневаго цвѣта, и ленты показались мнѣ кровью. Красный воротникъ генерала Тараканчикова, сидѣвшаго у камина, заставилъ меня подумать, не привидѣніе ли это съ отрубленной головою. Въ эти незабвенныя минуты я повѣрилъ бы всему на свѣтѣ, повѣрилъ бы тому, напримѣръ, что четыре вампира, вставшіе изъ гробовъ, протанцовали въ Большомъ Театрѣ качучу, въ бенефисъ госпожи Андреяновой, давно умершей.
Въ комнатѣ находилось всего семь человѣкъ -- семь, число кабалистическое. Хозяйка, чудо красоты и прелести, баронесса Ида Богдановна, соединяющая видъ дряхлаго сморчка съ величавостью Юноны, тощій поэтъ Букашкинъ, какъ всѣ поэты, сующійся всюду, гдѣ его не спрашиваютъ, добрый и толстенькій генералъ Тараканчиковъ съ женою, любезный всему Петербургу графъ Пршевральскій, маленькій князь Борисъ, Юмъ и я {Это уже выходитъ не семь, а девять. Примѣчаніе Ивана Ч--р--к--н--ж -- н--к -- ва. }. Юмъ, какъ знаетъ вся вселенная, невысокій господинъ, тихаго и кроткаго вида, съ золотистыми волосами, съ манерами робкими, но полными граціи и тайны. Онъ видимо былъ радъ меня видѣть. Вся компанія открыто признавала меня медіумомъ. Содрагаясь отъ волненія и чувства законной гордости, я помѣстился поближе къ чародѣю и сталъ глядѣть на него во всѣ глаза, такъ что онъ тихо улыбнулся и сказалъ мнѣ: "собственно отъ меня вы не дождетесь ничего. Я не колдунъ, мнѣ даже обидно такое подозрѣніе. Вы, всѣ здѣсь находящіеся, сами способнѣе меня сообщаться съ таинственными силами. Обо всемъ предметѣ я знаю не болѣе, чѣмъ и вы. Всѣ лица, находящіяся въ этой комнатѣ -- медіумы, а я, посредникъ невѣдомыхъ силъ, столько же знаю объ ихъ сущности, сколько и всѣ остальные люди!
Едва успѣлъ онъ сказать это, и едва я успѣлъ, не безъ огорченія, подумать: такъ и Букашкинъ такой же медіумъ, какъ я, вотъ тебѣ и разъ! какъ какой-то необыкновенный гулъ справа принудилъ меня вскочить на ноги. Огромный круглый столъ съ флорентинской мозаикой, на которомъ стояла лампа и лежали дамскія вещицы, столъ, находившійся между мною и графомъ Пршевральскимъ, затрещалъ какимъ-то сухимъ трескомъ и сдѣлалъ крутое волнообразное движеніе. Мы всѣ поблѣднѣли и переглянулись молча. Еще мгновеніе и столъ, упершись въ землю одною изъ своихъ трехъ бронзовыхъ ножекъ, сдѣлалъ чудный прыжокъ, на воздухѣ ударилъ себя по этой ножкѣ двумя остальными, и какъ пухъ отъ устъ Эола, пронесся надо всѣми нами, прямехонько на середину гостиной. Лампа на немъ стоявшая, вовремя полета, нагнулась надъ лысой маковкой добряка Тараканчикова, онъ прикрылъ голову руками, ожидая себѣ на плѣшь потока горячаго ламповаго масла,-- но опасеніе не сбылось, лампа осталась на столѣ, только перевернулась вверхъ дномъ -- подставка ея заболталась на воздухѣ, а оконечность стекла уперлась въ мозаику, при чемъ ни масло не пролилось, ни свѣтъ огня не уменьшился. Въ заключеніе спектакля, столъ щолкнулъ совершенно такъ, какъ люди щолкаютъ языкомъ, словно говоря: "вотъ вамъ, дураки -- глядите!"
Волосы наши (не считая тутъ безволосаго Тараканчикова) поднялись дыбомъ.
Чудо слѣдовало за чудомъ. Едва столъ совершилъ свой полетъ, какъ съ той стороны, гдѣ помѣщался на кушеткѣ графъ Пршевральскій, раздались звуки, отчасти похожіе на царапанье ногтемъ по дереву, отчасти на трескъ горящаго сырого полѣна. Звуки исходили изъ правой фалды графа. Онъ опустилъ руку въ карманъ фалды и вынулъ оттуда платокъ и апельсинъ (у него ужь привычка на всѣхъ вечерахъ класть въ карманъ конфекты и фрукты), платокъ, немедленно по извлеченіи изъ кармана, взвился на воздухъ и прилипъ къ потолку, апельсинъ же вспрыгнулъ на этажерку, откашлялся и сталъ пѣть хриплымъ басомъ couvre feu изъ оперы "Гугеноты":
Е quest'е Vora del copri-fuoco!