(То есть, въ русскомъ переводѣв: "вступаетъ чась погашенія огня".)

Мы догадались, что апельсинъ, или, вѣрнѣе, таинственный духъ, избравшій себѣ этотъ плодъ за мѣстопребываніе, приказываетъ погасить свѣчи...

Хозяйка потянулась было для этой цѣли къ снурку колокольчика, но столъ съ мозаикой не допустилъ ее до этого. Онъ вихремъ подскочилъ къ ея креслу, согнулся въ сорокъ пять градусовъ, три раза щолкнулъ, словно говоря: "ради Бога, не извольте безпокоиться", и отлетѣлъ на старое мѣсто. Въ тоже самое время платокъ графа Пршевральскаго, гнѣздившійся на потолкѣ около лѣпного карниза, сталъ подлетать къ канделабрамъ и, взмахнувъ надъ огнемъ, гасить свѣчи. Вонь отъ тлѣющихъ свѣтилень поднялась жестокая. "Однако ваши таинственныя силы могли бы вонять по меньше!" замѣтилъ Юму маленькій князь Борисъ, готовый вѣтренничать и глупо острить даже въ челюстяхъ смерти. Но не успѣлъ нашъ насмѣшникъ покончить своего дерзкаго слова, какъ апельсинъ, подпрыгивавшій по этажеркѣ все время послѣ своей аріи, ринулся оттуда, подобно раскаленному ядру, и угодилъ князя Бориса въ лѣвый глазъ съ такою силою, что дерзкій юноша громко закричалъ и едва не повалился на полъ. Мы кинулись въ поражонному зубоскалу -- глазъ его обратился въ большое синее пятно, а поверхъ глаза воздымался волдырь, тоже синій. Милая, сострадательная хозяйка, отъ жалости, была готова упасть въ обморокъ, маленькій князь Борисъ, жертва своего же неразумія, размахивалъ руками и шумѣлъ: "чортъ бы побралъ медіумовъ и духовидцовъ, и дураковъ, и всѣхъ надувалъ въ Петербургѣ,-- ну куда я теперь покажусь съ такимъ глазомъ?" Но не зналъ маленькій князь Борисъ, что весьма часто карающая рука кладетъ и бальзамъ на язвы, ею нанесенныя. Сжалились ли духи надъ его положеніемъ, или, вѣрнѣе, ихъ тронула горесть милой comtesse Nadine, но какъ бы то ни было, мы узрѣли новое чудо. Мѣдный пятакъ, до той поры мирно лежавшій въ подвальномъ этажѣ, у повара, на столѣ съ другой мелкою монетой, при нѣсколькихъ очевидцахъ изъ прислуги, бросился со стола по корридору вверхъ по лѣстницѣ, прокатился по паркету пріемной, по полу танцовальной залы и опрометью вбѣжалъ въ нашу гостиную. Тутъ онъ съ силой потерся о коверъ, повторилъ это треніе разъ двадцать, достаточно нагрѣлся и нѣжно, осторожно взлетѣвъ на воздухъ, прилегъ къ ушибенному глазу князя Бориса. Синякъ началъ видимо уступать этому простому средству -- и затѣмъ все успокоилось.

Тѣмъ временемъ свѣчи были всѣ погашены, ярко горѣла только одна лампа, стоявшая на столѣ кверху ногами. Это, по видимому, не нравилось духамъ, ибо по разнымъ угламъ комнаты раздавались трескъ, недовольное кряхтѣнье, а Ида Богдановна слышала, какъ горшокъ цвѣтовъ у окна произнесъ сурово: "лампа, лампа!" и прибавилъ къ тому бранное слово, какого она во всю жизнь не слыхивала. Не утверждаю -- правда ли это: самъ я не слыхалъ, а наобумъ ничего утверждать не желаю. Но вотъ, что видѣлъ я своими глазами и что видѣли всѣ присутствующіе. Около лампы показалась, въ какомъ-то туманѣ, большая, смуглая и здороваго вида ручища, двумя пальцами повернула винтъ около стекла, уменьшила огонь лампы до послѣдней возможности и пронеслась по всей комнатѣ, щолкая пальцами, сжимаясь въ кулакъ и шутливо воздымаясь, въ этомъ опасномъ видѣ, надъ головой каждаго изъ зрителей. Въ тоже время я почувствовалъ, что чья-то другая рука хватаетъ меня за колѣно, хлопаетъ меня по животу и беретъ за носъ. То была рука моего покойнаго родителя -- я ее узналъ очень легко по обручальному кольцу и по запаху духовъ, которые употреблялъ мой обожаемый папа, теперь покоящійся въ могилѣ. Я пролилъ нѣсколько горячихъ слезъ и перенесся воображеніемъ въ годы моего безмятежнаго, золотого дѣтства... {Очень трогательное мѣсто. Но какъ же господинъ медіумъ, въ началѣ своей статьи, сообщилъ намъ, что его родитель живетъ на Литейной и очень скупъ по части денежныхъ субсидій? Впрочемъ, все возможно для истинныхъ медіумовъ,-- есть многое въ природѣ, другъ Гораціо, что и не свилось нашимъ мудрецамъ. Примѣчаніе Ивана Ч--р--к--н--ж--к--ва. }

Но мнѣ не удалось долго остановиться за воспоминаніяхъ о моемъ дражайшемъ родителѣ -- вся толпа духовидцовъ, за исключеніемъ г. Юма, мирно сидѣвшаго на своемъ мѣстѣ, собралась около стола съ мозаикой, произнося крики удивленія, ужаса и восторга. При слабомъ мерцаніи лампы, стоявшей вверхъ ногами, я различилъ, что поэтъ Букашкинъ читаетъ какой-то исписанный клокъ бумаги, повторяя: "чистый пушкинскій стихъ! Никто изъ живыхъ людей не напишетъ ничего подобнаго! Великій поэтъ изъ-за могилы шлетъ намъ свое привѣтствіе! "Прочтите, прочтите еще разъ", говорила ему comtesse Nadine, за послѣднее время что-то пристрастившаяся къ литературѣ, да еще и къ русской вдобавокъ. "Что у васъ тутъ происходитъ?" спросилъ и я, подходя къ группѣ читавшихъ. Мнѣ объяснили, что за пять минутъ назадъ, когда я глядѣлъ на руку моего покойнаго отца, на кругломъ столѣ появилась другая рука, худенькая и красивая, схватила карандашъ, вырвала листъ изъ альбома, лежавшаго близь лампы, легкимъ почеркомъ написала на немъ нѣсколько строкъ, сдѣлала росчеркъ и поднесла бумагу подъ самый носъ Букашкину. Затѣмъ листокъ былъ прочтенъ, повторенъ съизнова и обошолъ всѣхъ присутствующихъ поочередно. Выписываю, отъ слова до слова, заключавшееся въ немъ стихотвореніе.

СОБРАТУ БУКАШКИНУ.

Отъ сердца, другъ, тебя я поздравляю

Съ днемъ просвѣтленья твоего:

Васъ всѣхъ я въ небѣ прославляю

Пера движеньемъ моего.