Громкій смѣхъ и рукоплесканія наградили мудраго оратора, а затѣмъ всѣ удаляются играть въ алагеръ, не безъ криковъ и всякаго острословія. Бери кій, драгоцѣнный читатель, бильярдная битва тебя призываетъ!
VII.
Кое-что о Невскомъ Проспектѣ, а за тѣмъ знакомство съ талантливымъ армяниномъ Гаджи-Подхалимовымъ и удивительный разсказъ о вѣрномъ средствѣ обогатиться въ самое короткое время.
Невскій Проспектъ, неистощимый гесперидскій садъ нашихъ фельетонистовъ, можно уподобить кожанымъ канчукамъ въ повѣсти Гоголя, ибо въ большомъ количествѣ, иначе, въ ежедневныхъ пріемахъ, онъ, какъ и кожаные канчуки, вещь нестерпимая. Но тутъ сходство оканчивается: кожаные канчуки и въ маломъ количествѣ должны быть непріятны, чего уже никакъ невозможно сказать о Невскомъ Проспектѣ. Я, какъ Петербургскій Туристъ, не могу обходиться безъ умѣренныхъ, отчасти гомеопатическихъ пріемовъ Невскаго Проспекта. Если бъ мнѣ повелѣли, каждый день, отъ трехъ до пяти часовъ ходить по Невскому, въ ненавистномъ мнѣ сообществѣ многоразличныхъ хлыщей и камелій, я бы принялъ съ отчаянія стклянку какого-нибудь зеленаго яда. Но, съ другой стороны, если бы мнѣ, подъ смертной казнью, запретили выходить на Невскій когда мнѣ заблагоразсудится,-- я бы поступилъ, подобно юному Фоскари, который, подъ страхомъ казни, изгнанный изъ прелестной Венеціи, вернулся въ нее за тѣмъ, чтобъ взглянуть на Canal Grande и за тѣмъ положить голову на плаху. Какъ тутъ себѣ ни вертись, а настоящему наблюдателю нравовъ безъ Невскаго Проспекта жить неудобно. Я всячески стараюсь презирать Невскій Проспектъ, но онъ мнѣ все-таки милъ въ малѣйшихъ своихъ подробностяхъ. Даже довольно скверные фотографическіе портреты, висящіе для увеселенія пѣшеходовъ около Пассажа и ему сопредѣльныхъ мѣстностей, мнѣ необходимы. Я бы заплакалъ если бы содержатели фотографій и владѣльцы сихъ портретовъ истребили крайне несхожее и даже гнусное изображеніе г. Григоровича, личность другого толстогубаго господина, сходнаго съ бѣлымъ арапомъ, иллюминованный снимокъ съ преславной пятидесятилѣтней лоретки и другой, съ какого-то неслыханнаго офицера, вѣроятно, тунисской службы, съ золотымъ воротникомъ, но съ серебряными эполетами. Если бы фабрикантъ Корниловъ убралъ съ оконъ своего магазина весь севръ и саксъ всероссійскаго издѣлія, стоящій дороже настоящаго севра и сакса, я бы посыпалъ голову пепломъ. И если бы пришлось парикмахеру Бридиди не выставлять на показъ своихъ пестрыхъ галстуховъ и подобныхъ тряпицъ, оцѣненныхъ въ шестнадцать, пятнатцать рублей серебромъ и болѣе, я бы разодралъ свои одежды, какъ еврей на рѣкахъ вавилонскихъ. Вотъ какъ приверженъ Петербургскій Туристъ даже къ неодушевленнымъ зрѣлищамъ Невскаго Проспекта! А зрѣлища одушевленныя -- а чиновники, а вертлявые французы, а высокія дамы съ кринолинами, имѣющія видъ палатокъ? а маленькія томныя дамы, имѣющія видъ пузатыхъ колокольчиковъ? а тотъ преизящный левъ съ кривою рожею, совершенно подобною лицу человѣка, глядящагося въ быстрый ручей? а маленькій князь Борисъ, ускользающій подъ ворота при встрѣчѣ со мною, самымъ снисходительнымъ изъ кредиторовъ? а нѣжная Люси Сморчкова, имѣющая видъ раздражонной голубки или овечки, чѣмъ-то повергнутой въ ярость? а еще изящный левъ истощеннаго и дерзостнаго вида, съ крайне обиднымъ выраженіемъ глядящій на мои высокія калоши, всякій разъ, когда мнѣ случается быть въ высокихъ калошахъ? Кажется, какое мнѣ дѣло до дерзостнаго льва и его пренебреженія къ моимъ калошамъ,-- но мнѣ бываетъ какъ-то грустно, если я его не встрѣчу или если онъ, паче чаянія, не опуститъ глазъ по направленію моей обуви! Такъ ужь чудно устроенъ человѣкъ, этотъ хитросозданный сосудъ со множествомъ напитковъ, изъ котораго искусный мудрецъ пьетъ нектаръ, а неловкій дурень обливается грязной водою, хорошо еще если не ядомъ! {Обращаю вниманіе читателя за это сравненіе, отъ котораго не отказалась бы Ларошфуко и Монтень. Даже самъ великій Шекспиръ... Но довольно, Иванъ Ч--р--н--к--н--ж--н--к--въ умѣетъ бытъ скромнымъ!} Я зналъ одного старца, который чуть не зажилилъ у меня брилліантоваго перстня; преступленіе старца было воспѣто нашими сатирическими журналами, самъ старецъ, воротивъ зажиленную вещь, сдѣлался моимъ горькимъ ненавистникомъ -- и что же, я ликовалъ духомъ, встрѣчая сего старца, а узнавъ о его смерти изъ клочка старой газеты, въ самый неуказанный часъ для сердечныхъ изліяній -- пролилъ слезу о его кончинѣ! Да, хитрое созданіе человѣкъ, особенно человѣкъ, проживающій въ Петербургѣ и пріобыкшій къ даровымъ спектаклямъ, постоянно и безвозмездно уготовляемымъ для него въ областяхъ Невскаго Проспекта.
Про одинъ изъ спектаклей, очаровывающихъ меня на этой знаменитой улицѣ, я намѣренъ потолковать по-подробнѣе, въ видѣ вступленія къ имѣющей за тѣмъ послѣдовать исторіи. Спектакль этотъ собственно не есть спектакль, а рядъ долговременныхъ спектаклей, съ моралью, разительными выводами и житейскими вопросами, изъ него вытекающими. Чтобъ хорошо пользоваться этимъ рядомъ явленій достаточно имѣть зоркій глазъ (или, за неимѣніемъ зоркости, хорошій лорнетъ, вздѣтый на носъ), твердую память, всегда голодное любопытство и любовь къ людямъ, какъ предметамъ наблюденія далеко занимательнѣйшимъ, нежели мхи, чужеядныя растенія и блохи, разглядываемыя въ микроскопъ не безъ омерзенія. Выходя на Невскій Проспектъ, вы должны имѣть въ виду, что сейчасъ вамъ придется встрѣтиться съ сотней актеровъ житейской комедіи, изъ которыхъ всякій долженъ быть вамъ знакомъ и понятенъ, какъ актеръ Михайловскаго, Александрынскаго и другихъ театровъ. Бывая на Александрынскомъ, я люблю смотрѣть не на одного Гамлета, но и на свиту Фортинбраса; въ оперѣ мнѣ дорога не одна примадонна, неминуемо распускающая свои жидкіе волосы при концѣ послѣдняго дѣйствія, но и всякій хористъ въ испанской эпанчѣ, важно раскланивающійся съ выведенною имъ на балъ дамою въ порыжѣлой бархатной робѣ. Каковъ я въ театрѣ, таковъ я и на Невскомъ Проспектѣ. Всѣ для меня тутъ близки и занимательны: королева Елисавета, мечущая, въ меня молніеносные взоры, и милая замарашка-горничная, бѣгущая съ огурцомъ изъ мелочной лавочки, свирѣпый сановный басъ, сейчасъ готовый мнѣ отрубить голову, если бы это ему дозволили, и вѣтренный кориѳей-плисунъ малаго чина, съ постояннымъ ураганомъ въ пустыхъ своихъ карманахъ. Всѣхъ ихъ я знаю и -- чудное дѣло -- знаю можетъ быть лучше, нежели они сами себя знаютъ. Вонъ та камелія и взяточница Амалія Петровна, извѣстная мнѣ лѣтъ двадцать и въ теченіи десяти лѣтъ встрѣчаемая на Невскомъ, никакъ не знаетъ, что она крѣпко постарѣла и опустилась, а я это знаю. Вонъ бывшая графиня Ирина Дмитріевна, на старости лѣтъ сочетавшаяся бракомъ съ юнымъ пройдохою незнатнаго рода, все еще воображаетъ, что счастливый юноша до сей поры ей преданъ, а я такъ знаю противное по изнывающему взору, имъ кидаемому подъ чужія шляпки, по разсѣянности, съ которою онъ отвѣчаетъ своей высокой супругѣ и благодѣтельницѣ. Таковъ ли онъ былъ, гуляя но Невскому съ Ириной Дмитріевной ровно годъ назадъ? спрашиваю я себя, и тутъ же отвѣтствую: "нѣтъ, совсѣмъ не таковъ!" Вонъ преисполненный важности старецъ Сергій Максимовичъ (не смѣшивайте его съ Сергіемъ Юрьевичемъ), связавшійся на семидесятомъ году съ корыстной и мерзостной француженкой, идетъ гоголемъ, считая себя чѣмъ-то въ родѣ герцога Ришльё и забывая о своихъ внучатахъ,-- но не знаетъ старецъ Сергій Максимовичъ, что онъ стоитъ на краю гроба; я же это знаю, читая при каждой встрѣчѣ на его лицѣ повѣсть истощенія и пагубу несвоевременныхъ излишествъ. Дѣйствительно, большую часть моихъ знакомыхъ незнакомцевъ по Невскому я изучилъ вдоль и поперекъ. Я слѣжу за ними какъ за госпожей Ристори, какъ за Садовскимъ, какъ слѣдилъ за покойнымъ Мартыновымъ, но изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобъ и тутъ не оказывалось неожиданностей, не подвертывалось неизъяснимыхъ и ничѣмъ не объяснимыхъ сюрпризовъ. Иныя изъ явленій, въ разное время привлекавшія взоры мои во время прогулокъ по Невскому, до сихъ поръ такъ и остаются загадками, вопросительнымъ знакомъ, чѣмъ-то въ родѣ исторіи "Желѣзной Маски". Очень хорошо я помню, напримѣръ, трехъ довольно старыхъ таинственныхъ дамъ въ потертыхъ салопахъ свѣтлобланжеваго цвѣта, года два тому назадъ почти не сходившихъ съ солнечной стороны Невскаго Проспекта. Такихъ дамъ и такіе изумительные салопы не часто приходится встрѣчать на своемъ пути житейскомъ, оттого я съ невѣроятнымъ усердіемъ слѣдилъ за вышесказанными загадочными персонами, выискивая всѣ средства сойтись съ ними -- и послѣ странной траты времени, даже не могъ узнать ихъ фамилій! Три загадочныя свѣтлобланжевыя дамы не имѣли ни одного знакомаго въ столицѣ, онѣ никогда не заходили ни въ одинъ домъ, дѣло всей ихъ жизни заключалось въ томъ, чтобъ бродить по Невскому, спокойно улыбаться при взглядахъ омерзенія, кидаемаго петербургскими щеголихами на ихъ дрянные салопы, и мирно, невозмутимо любоваться на прохожихъ. Потомъ онѣ исчезли и съ ними исчезли всѣ мои наблюдательскія надежды. Точно такимъ же образомъ угаснулъ на моемъ горизонтѣ еще одинъ предметъ наблюденія, въ образѣ маленькаго, блистательнаго, бряцающаго саблею офицера съ масляными глазами и тонкими усами, опускавшимися книзу и кончающимися изящнѣйшимъ завиточкомъ. Этотъ офицеръ имѣлъ положительное дарованіе находиться, во всѣ часы дня и почи, на всѣхъ, даже на самыхъ отдаленныхъ другъ отъ друга пунктахъ Невскаго Проспекта. Выходилъ ли я на Невскій съ Фонтанки, помянутый офицеръ попадался мнѣ первымъ; соединялся я съ линіей пѣшеходовъ на углу Малой Морской -- и тутъ первая встрѣча была съ симъ гранильщикомъ мостовой, первый шумъ въ моихъ ушахъ оказывался бряцаніемъ его, такъ мнѣ знакомой, сабли. Понятно, что я увлекся желаніемъ поближе узнать человѣка, такъ часто мнѣ попадавшагося, но едва я принялъ всѣ къ тому надлежащія мѣры, какъ удалой офицеръ вдругъ исчезъ и только полгода спустя былъ встрѣченъ мною блѣдный, едва держащійся на ногахъ, полумертвый, у входа въ аптеку Гаугера. Какая драма разыгралась въ сказанное полугодіе? какой злой волшебникъ тлетворно дохнулъ на эту молодую, глуповатую, румяную, самодовольную, счастливую жизнь, дохнулъ и разомъ угасилъ весь ея блескъ и ея юность? Какъ бы то ни было, я уже не встрѣчаю никогда помянутаго офицера и фамилія его мнѣ неизвѣстна, и про жизнь, такъ пышно блеснувшую на минуту и такъ быстро затмившуюся передъ подъѣздомъ Гаугеровской аптеки, я ничего и никому разсказать не въ состояніи.
Само собой разумѣется, не всегда же душа моя, жадная до наблюденій, остается безъ пищи. Нечего говорить о томъ, что не всѣ же наблюдательныя попытки Петербургскаго Туриста кончаются неудачами. Иногда пойдешь на медвѣдя, а застрѣлишь сороку, и то еще самымъ постыднымъ образомъ, послѣ десяти промаховъ,-- но за то иной разъ разсчитываешь на дрянного зайца, а вмѣсто него сходишься съ краснымъ звѣремъ. Вотъ и Гаджи-Подхалимовъ, одинъ изъ геніальнѣйшихъ людей нашего столѣтія, развѣ не казался мнѣ съ перваго раза простымъ зайцемъ, ничтожнымъ хористомъ въ житейской оперѣ, послѣднимъ капельдинеромъ въ залѣ житейскихъ даровыхъ спектаклей? Какъ теперь помню дни первыхъ моихъ встрѣчъ съ этимъ необычайнымъ существомъ, портретъ коего будетъ черезъ десять лѣтъ знакомъ каждому русскому человѣку, не хуже портретовъ господина Ободраки и родственника его Сандараки, о которомъ и говорить-то дозволяется не иначе, какъ почтительнымъ шопотомъ. Дѣло происходило въ ясную осень, около Пассажа, я стоялъ передъ какимъ-то магазиномъ и глядѣлъ на картинки въ его окна, когда мимо меня прошолъ тихо, плавно и неторопливо, невысокій человѣкъ голоднаго вида, одѣтый въ какое-то рубище съ облѣзшимъ воротникомъ изъ нѣмецкаго бобра, а можетъ быть и простой россійской кошки. Прохожій бѣднаго вида, несчастливецъ, прикрытый вретищемъ -- все это не большая рѣдкость въ такомъ городѣ, каковъ Петербургъ. Я пропустилъ новое лицо безъ вниманія и забылъ бы о немъ, еслибъ въ тотъ же день вечеромъ, проѣзжая Невскій и заворачивая въ Конюшенную, не узрѣлъ снова того же самаго человѣка, въ томъ же бѣдномъ уборѣ, съ тою же неторопливою походкою. "Должно быть любитель Невскаго Проспекта!" подумалъ я отъ нечего дѣлать. И что же,-- не прошло дня, какъ покупая что-то въ Милютиныхъ лавкахъ, опять увидѣлъ я тощаго человѣка во вретищѣ, взиравшаго съ улицы на арбузы, вишни, груши, кокосы и ананасы, красующіеся въ окнахъ. На этотъ разъ ужь я изощрилъ свои взоры и понялъ, что не простой человѣкъ показался на стогнахъ столицы въ особѣ странника, покрытаго рубищемъ. Обыкновенные люди такъ не глядятъ и глядѣть не могутъ. Обыкновенный голякъ глядитъ на фрукты и предметы роскоши жалко, грустно, жадно и безсмысленно, но мой незнакомецъ не подражалъ имъ -- его впалые глаза, устремленные на внутренность лавки нумера 1-го, говорили яснѣе всякаго приговора: "будетъ и на моей улицѣ праздникъ -- дайте срокъ, и я не только погружусь въ изобиліе, а еще другихъ стану морить голодомъ!" Такой стоицизмъ и такое могущественное спокойствіе среди незавидной доли меня заняли очень скоро. Не теряя времени, покончилъ я мои покупки и, сдавши ихъ кучеру, самъ въ припрыжку побѣжалъ за таинственнымъ незнакомцемъ. Безъ труда я догналъ его, перешолъ за нимъ на солнечную сторону улицы, и, искусно держась позади, на дистанціи самой удобной, долго обозрѣвалъ всего путника, начиная отъ его шляпы, потертой, но твердо надѣтой на бокъ, до калошъ, ветхихъ, но еще не продравшихся и увѣренно хлопавшихъ по тротуару. Два-три взгляда въ лицо незнакомцу окончательно убѣдили меня, что передо мною человѣкъ не русскій, можетъ быть даже не европейскій. Какимъ-то восточнымъ, спокойно-энергическимъ выраженіемъ дышало это лицо, нельзя сказать, чтобъ некрасивое. Его черты были правильны, его жолтый цвѣтъ не былъ болѣзненнымъ, и хотя вся фигура пѣшехода такъ и говорила про голодъ и свистъ въ карманахъ, но вы чувствовали, что недѣля хорошаго продовольстія, да изрѣдка бряцаніе звонкой монеты въ кошелькѣ могли мгновенно воротить юность на этотъ ликъ, до времени поблекшій. Такъ иное кровожадное насѣкомое сидитъ безконечные сроки въ необитаемой комнатѣ обширнаго помѣщичьяго дома, сидитъ и чахнетъ до того, что теряетъ даже первобытный свой цвѣтъ, но наступаетъ вожделенная ночь пропитанія, пустая комната отворяется для какого-нибудь сверхъ-комплектнаго гостя -- и всѣ лишенія забыты, и горекъ выдается сонъ для тучнаго степняка, кряхтящаго и ворочающагося подъ невидимымъ жаломъ... Но къ чему тутъ сравненія и разглагольствованія? Дѣло въ двухъ словахъ: я наскочилъ на предметъ, стоющій всего моего вниманія. Хотя бы узнать его имя, думалъ я, слѣдя за незнакомцемъ и готовясь слѣдить за нимъ хоть на край города. Но судьба не допустила меня до такой прогулки; близь Полицейскаго моста на моего героя съ криками бросилось два господина въ полувосточномъ уборѣ, съ кинжалами, откидными рукавами и въ бѣлыхъ папахахъ. "Подхалимовъ! Гаджи-Подхалимовъ!" зашумѣли они весело. "Подхалимовъ, Подхалимовъ въ Петербургѣ!" повторили они еще разъ. И такъ я узналъ фамилію незнакомца, фамилія обѣщала многое.
На привѣтствія своихъ знакомцемъ и, можетъ быть, соотечественниковъ, таинственный человѣкъ отвѣчалъ просто, нѣсколько сухо, какъ отвѣчаетъ дѣльный и озабоченный мужъ науки на крики добрыхъ, но докучливыхъ ребятишекъ. Все его неизмѣримое превосходство сказалось въ краткомъ разговорѣ, послѣдовавшемъ за встрѣчей.-- "Зачѣмъ тебя принесло въ Петербургъ, Подхалимовъ?" -- "Зачѣмъ? дѣла дѣлать".-- "Видно, дома сидѣть надоѣло?" -- "Дураки сидятъ дома".-- "Что ты такой тощій? пойдемъ обѣдать вмѣстѣ".-- "Некогда мнѣ бродить съ вами".-- "Да вѣдь бродишь же ты одинъ по Невскому?" -- "Одному ходить -- дѣло вести, съ вами ходить -- языкомъ щолкать". И Подхалимовъ поднялъ шляпу, а за тѣмъ исчезъ въ Морскую, какъ напримѣръ исчезъ бы баронъ Джемсъ Родшильдъ, остановленный юными бульварными вертопрахами на своемъ пути въ парламентъ. Справедливость требуетъ добавить, что восточные юноши съ откидными рукавами поглядѣли вслѣдъ незнакомцу и сказали въ одно слово: "у! какая бестія!" Тѣмъ на этотъ день дѣло и кончилось.
Шли дни, недѣли и мѣсяцы. Подхалимовъ намозолилъ мнѣ глаза; хоть бы мнѣ требовалось переѣхать чрезъ самую узкую часть Невскаго Проспекта, на одномъ изъ тротуаровъ справа или слѣва неминуемо показывался знакомый незнакомецъ. Съ каждымъ мѣсяцемъ онъ казался желтѣе и тоще, нѣмецкій боберъ сталъ похожъ на клочекъ солдатскаго ранца, шляпа искривилась, продырявилась и была замѣнена чѣмъ то въ родѣ муфты за негодностью давно выкинутой изъ употребленія и разрѣзанной на двое. Но ни бодрость, ни мѣрный шагъ, ни твердый взглядъ терпѣливаго полководца не измѣнились. И вдругъ, къ весеннимъ мѣсяцамъ Подхалимова не стало. До десяти разъ былъ я уже на Невскомъ и не показывалось моимъ очесамъ той фигуры, безъ которой и прогулка была мнѣ не въ прогулку. Еще недѣля, еще три дня -- я даже записывалъ счетъ прогулкамъ моимъ -- и все не являлось таинственнаго человѣка. Ужели драма его жизни кончилась, ужели голодъ и безденежье сломили эту натуру, въ коей уже провидѣлъ я второго Сандараки, помноженнаго на Ободраки и всѣхъ откупщиковъ, занимающихъ собой просвѣщенную Россію? Нѣтъ, этого не могло случиться и не случилось. Въ прошломъ маѣ, за день до одной продолжительной поѣздки, разлучавшей меня съ Петербургомъ, мнѣ опять-таки довелось встрѣтить Подхалимова, но уже въ какомъ видѣ! Какая-то великая катастрофа разразилась надъ нимъ, это сказывалось и въ тускломъ взглядѣ, и въ слабой походкѣ, и въ лицѣ, испещренномъ какими-то пятнами, совершенно сходными съ тѣмъ, что въ просторѣчіи зовется синякомъ, фонаремъ, боевымъ знакомъ. Мой знакомый незнакомецъ плохо держался на ногахъ; -- торопливо отсторонясь отъ чьихъ-то дрожекъ, вихремъ вырвавшихся изъ Караванной, бѣднякъ пошатнулся и непремѣнно упалъ бы на мостовую, еслибъ моя усердная рука тутъ же не подхватила его подъ локоть.
-- Обопритесь на меня покрѣпче, сказалъ я при этомъ: -- вотъ такъ, облокотитесь сильнѣе. Не хотите ли зайти на минуту въ кондитерскую? Вы вѣрно нездоровы и вышли на воздухъ раньше времени?
Подхалимовъ съ достоинствомъ принялъ мои услуги, поблагодарилъ за участіе, но отъ кондитерской отказался и на счотъ здоровья не сообщилъ мнѣ никакихъ объясненій. Я украдкой еще разъ оглянулъ его лицо -- не было сомнѣнія: ни съ чѣмъ, кромѣ синяковъ, не сходствовали пятна его покрывавшія. Чудное и загадочное созданіе! подумалъ я, и хотѣлъ снова затѣять нѣчто въ родѣ бесѣды, но знакомый незнакомецъ явилъ новый примѣръ неподатливости.