Дѣло закипѣло, хотя по самой его сущности и не могло быть продолжительнымъ. Увѣчья, понесенныя Подхалимовымъ, не подлежали сомнѣнію. Джонъ Роу, вмѣсто того, чтобъ сказать что-нибудь въ свое оправданіе, объявилъ, что всегда готовъ бить человѣка, мѣшающаго ему обѣдать; мало того, еще прикрикнулъ на свою прислугу, когда она, изъ любви къ барину, стала не совсѣмъ обстоятельно отвѣчать. Еще синяки не совсѣмъ изчезли на лицѣ Подхалимова, а уже по жалобѣ послѣдовалъ приговоръ такого рода: Роу долженъ былъ уплатить небольшое денежное взысканіе, въ пользу несчастливца имъ побитаго, да сверхъ того, на основаніи существующихъ постановленій, подвергался тюремному заключенію, кажется, на годъ.
Около этого времени прискакалъ въ Петербургъ патронъ и другъ нашего великобританца, фабрикантъ Риттель. Вѣсть о рѣшеніи дѣла его сразила и поразила -- тюремное заключеніе для Роу значило закрытіе работъ на нѣсколькихъ громадныхъ фабрикахъ, отправленіе къ чорту операцій, на которыя уже были затрачены большія суммы! Съ другой стороны, Риттель не сомнѣвался, что его другъ былъ жертвою адскаго заговора, что Подхалимовъ самъ напросился на побои и что вся исторія была подстроена съ ловкостью мастеровъ дѣла. Риттель кинулся ко мнѣ и просилъ моего заступничества передъ лицами, пересматривавшими дѣло. Мнѣ самому оно казалось нечистымъ. И такъ, не теряя времени, мы, захвативши съ собою дѣльца, съ самого начала слѣдившаго за всей исторіей, двивулись въ квартиру человѣка, отъ котораго одного зависѣлъ еще исходъ процесса или, по крайней мѣрѣ, нѣкоторое смягченіе взысканія.
Д*** встрѣтилъ насъ ласково, но, при первыхъ словахъ нашихъ, покачалъ головою съ видомъ, не обѣщавшимъ снисхожденія. "Господа", сказалъ онъ, "ваши доводы для меня не новы, я ихъ зналъ и призналъ ранѣе, чемъ вы за нихъ ухватились. Вы знаете, что Роу былъ жертвой заговора, а я не только думаю то же, но почти увѣренъ въ этомъ. Я знаю, что за люди Мурзавейкинъ и Поганидзе. Я знаю, что просители, которымъ обѣщано мѣсто, не вторгаются въ чужія столовыя черезъ нѣсколько часовъ послѣ обѣщанія,-- за полученіемъ этого мѣста. Но если мое нравственное убѣжденіе таково, то во всемъ дѣлѣ нѣтъ ни одного осязательнаго, юридическаго факта, который бы подтверждалъ мои подозрѣнія. Вашъ Роу попалъ на бездѣльниковъ перваго разбора, у нихъ всѣ слѣды заметены, каждый шагъ огражденъ и разсчитанъ. А наконецъ, еслибъ дѣйствительно были у меня осязательныя доказательства всей интриги,-- развѣ это можетъ снять отвѣтственность съ Джона Роу? Развѣ можно бить человѣка за то, что онъ входитъ въ нашу столовую, когда мы обѣдаемъ? Развѣ можно превращать носъ человѣка въ горчичницу, а глаза въ уксусницу, хотя бы этотъ человѣкъ самъ на то напрашивался? Дѣло проиграно, и одно средство избавить Роу отъ тюремнаго заключенія -- денежная сдѣлка и примиреніе его съ Подхалимовымъ".
Риттель почесалъ въ затылкѣ. У него уже шли переговоры по этой части. Воротясь домой, онъ потребовалъ къ себѣ своего кассира и далъ ему нѣкій ордеръ на сумму, которой размѣръ вѣчно останется въ тайнѣ. Иные говорятъ, что дѣло покончилось десятью тысячами, но другіе поднимаютъ цифру до двадцати пяти, пятипроцентными билетами. Достовѣрно только то, что на другой день Подхалимовъ подалъ объявленіе о томъ, что отступается отъ своей претензіи, а черезъ четыре мѣсяца сей геніальный искатель счастія, хорошо помѣстивъ заработанныя деньги, поступилъ въ штатъ сандаракіевскихъ Меркуріевъ, на мѣсто управляющаго No 2, когда-то надъ нимъ издѣвавшагося и ломавшагося.
Макеямъ Петровичъ кончилъ.
-- Славная и поучительная исторія, замѣтилъ задумчиво Пайковъ учоный: -- и средство къ обогащенію, самое новое, да и конкуррентовъ на него не много найдется.
-- Конкуррентовъ немного? со смѣхомъ перебилъ Максимъ Петровичъ.-- А знаешь ли ты, что Риттель до сихъ поръ содержитъ караулъ при домѣ своего друга и управляющаго? Съ тѣхъ поръ, какъ исторія Подхалимова разошлась по городу, до ста человѣкъ требовали свиданія съ англичаниномъ во время его обѣдовъ!
IX.
Письмо обличительнаго поэта Копернаумова о нѣкоемъ странномъ юбилеѣ и о любопытныхъ событіяхъ, съ этимъ торжествомъ сопряженныхъ.
Ну, милѣйшій мой Иванъ Александрычъ -- игра! и былъ скандалъ, достойный твоего сатирическаго ума и твоей неподражаемой кисти! Участвовалъ я на юбилеѣ, и на какомъ юбилеѣ? На юбилеѣ эконома -- и какого эконома? того самаго, который чуть не уморилъ съ голоду Юлиньку и Дашу Шенфельта, въ воспѣтомъ тобою женскомъ учебномъ заведеніи! И я говорилъ спичь, и замышлялъ побить юбиляра, и меня намѣревались отдуть его друзья и собратія, но съ Селиверстомъ Копернаумовымъ не легко справиться и потому все дѣло кончилось такъ, какъ обыкновенно у насъ кончаются торжественныя собранія -- то есть великимъ скандаломъ, нѣсколькими тычками, но безъ тѣни дуэли или потасовки серьозной. Въ газетномъ мірѣ уже готовится протестъ противъ моего поведенія: нашъ ценсоръ нравовъ, наша непорочная литературная голубица, арендаторъ "С.-Петербургскихъ Вѣдомостей" самъ пишетъ этотъ протестъ, а два или три барда, почтительно стоя за его кресломъ, за умѣренную плату выправляютъ слогъ сочиненія. Одно будетъ ново въ протестѣ, названномъ: "Отвратительное поведеніе обличительнаго поэта Копернаумова": въ видѣ новизны, или по случаю своего разлада съ литераторами (исключая малаго числа голодныхъ газетныхъ бардовъ), редакція "Вѣдомостей" хочетъ разослать свой протестъ въ рукописи ко всѣмъ лицамъ, имѣющимъ должности но откупу. Это нѣсколько уменьшаетъ тяжесть удара: хоть у насъ и есть иные литераторы совершенно сходные съ откупщиками,-- но все-таки откупщикъ не судья моихъ дѣлъ, и гнѣвные протесты, подписанные хотя самими господами Ободраки, Ицкенштейномъ и Шмуленбергомъ, могутъ имѣть великое значеніе въ какомъ-нибудь винномъ депо, пожалуй, въ водочномъ магазинѣ, а никакъ не въ россійской словесности.