" Ухъ! дайте отдохнуть и съ силами собраться!", скажу я вмѣстѣ съ моимъ идеаломъ и учителемъ, Василіемъ Львовичемъ Пушкинымъ. До сихъ поръ голова трещитъ, кулаки сжимаются сами собою и кровь бушуетъ воинственнымъ жаромъ. Тѣмъ лучше будетъ -- это придастъ моему разсказу должное одушевленіе. Тебѣ, безъ сомнѣнія, извѣстно, безпутный Иванъ, что не смотря на мое оффиціальное жительство и квартиру у ***ской заставы, въ помѣщеніи нашего клуба,-- твой другъ Копернаумовъ не способенъ долго киснуть на одномъ мѣстѣ. И такъ, на предпрошлой недѣлѣ я покинулъ свой пріютъ и рѣшился выжить нѣсколько дней у нашего общаго друга Шайганова. Не знаю почему, но одинъ видъ Шайтановской квартиры мнѣ сладокъ. Я чахну тамъ, гдѣ разосланы ковры, гдѣ каминъ украшенъ фарфоромъ и мраморомъ, гдѣ на дверяхъ висятъ тяжелыя шолковыя тряпицы, называемыя портьерами. У Шайтанова я дышу вольнѣе. Когда я вхожу въ его залу, меблированную двумя дырявыми стульями, года молодости ко мнѣ возвращаются. Когда я ложусь на его протертый диванъ и получаю въ бокъ уязвленіе отъ порванной и наружу высунувшейся пружины, душа моя ликуетъ. И когда, вечеромъ, надѣвши калоши вмѣсто туфель, и обмотавъ себя пледомъ вмѣсто халата, я подсаживаюсь къ трехногому, качающемуся, крашеному письменному столику, вдохновеніе бурею входитъ въ мою голову, и на бумагу льются стихотворенія до того яростныя, что прочитавши ихъ, мои поклонницы навѣрно составятъ обо мнѣ понятіе, какъ о душегубцѣ Стенькѣ Разинѣ съ примѣсью философа Гераклита. Не будь моихъ періодическихъ поѣздокъ къ Шайтанову,-- вся моя литературная слава померкла бы, и карающее перо мое сдѣлалось бы мягче мокрой мочалки.
Исторія моя съ юбилеемъ начинается въ прошлый вторникъ, въ квартирѣ Шайтанова. Я сидѣлъ утромъ за любимомъ моемъ диванѣ съ поломанными пружинами и писалъ сорокъ девятое стихотвореніе собранія "Свирѣпыхъ Ямбовъ". Мыслей было много, риѳмы набѣгали сами, работа шла, какъ по маслу. Изтерзавши, какъ слѣдуетъ, высшее общество, хлыщей, становыхъ приставовъ и камелій, я повелъ атаку на рыцарей литературы, но на этомъ горячемъ мѣстѣ обличительный трудъ мой былъ прерванъ стукомъ въ двери и голосомъ Шайтанова: "отвори, есть до тебя дѣло!"
По правдѣ сказать, я всегда радъ когда мнѣ мѣшаютъ работать.
-- Войди, войди, очень радъ, отвѣчалъ я, и отворивъ двери, увидѣлъ передъ собой хозяина, въ сопровожденіи двухъ господъ самой благообразной наружности, въ мундирныхъ фракахъ и съ бакенбардами, извивающимися отъ виска ко рту, въ видѣ занятой. Благонамѣренность и благонадежность такъ и цвѣли на ихъ нѣсколько гемороидальныхъ лицахъ.
-- Вотъ, господа,-- сказалъ Шайтановъ, указывая имъ ни меня: -- вотъ вамъ нашъ великій поэтъ и обличитель, кажется дальнѣйшихъ рекомендацій не требуется. Просите его, онъ всегда любилъ юбилеи и похоронные обѣды. Онъ и стихи напишетъ, и рѣчь отбарабанитъ на славу. А съ меня не взыщите, я человѣкъ маленькій, что вамъ во мнѣ и въ моемъ присутствіи?
Господа съ бакенбардами въ видѣ запятой подошли ко мнѣ и пригласили меня на юбилей, устраиваемый въ честь честнѣйшаго, благороднѣйшаго и близкаго ихъ сердцу дѣйствительнаго статскаго совѣтника и эконома Гальгенкнехта.
-- Какъ? спросилъ я съ недоумѣніемъ: -- не про то ли женское заведеніе, гдѣ онъ экономомъ, недавно писалъ мой дорогой Ч--р--н--к--н--ж--н--к--въ?
Оба господина съ благонамѣреннаго вида бакенбардами выразили на лицахъ своихъ скорбь и неудовольствіе.
-- Господинъ Ч--р--н--к--н--ж--н--к--въ, сказалъ одинъ изъ нихъ, жестоко оскорбилъ и г. Гальгенкнехта, и заведеніе, при которомъ онъ находится, и достойнаго сановника Сергія Юрьевича, не говоря уже о начальницѣ и классныхъ дамахъ. Ни одной дѣвицы никогда не умирало съ голоду въ этомъ заведеніи, всякій вамъ это засвидѣтельствуетъ. Пробныя порціи всегда превосходны. Если дѣвицы нѣсколько хилы и блѣдны, то это не отъ дурной пищи, а отъ привычки кушать уголь и грифеля. Все начальство заведенія собиралось подать формальную жалобу на г; Ч--р--н--к--ж--н-- к--ва и его обидныя насмѣшки...
-- Но разсудило, со смѣхомъ перебилъ Шайтановъ: -- что жалоба на нихъ самихъ еще навлечетъ разныя непріятныя изслѣдованія. Ну, сознайтесь сами, господа,-- вѣдь бездѣльникъ вашъ экономъ Гальгенкнехтъ? Двадцать пять лѣтъ тому назадъ, мой отецъ зналъ его совершеннымъ нищимъ.