Шайтановъ, выслушавъ стихотворенія, неодобрительно покачалъ головою.
-- Ты всегда увлекаешься, нашъ неукротимый обличитель, сказалъ онъ, подумавъ немного.-- Стихи твои таковы, что прослушавъ ихъ, публика должна сдѣлать одно изъ двухъ, или немедленно вытолкать изъ залы самого юбиляра, или, съ помощью нѣсколькихъ сторожей, тебя самого изъ нее вышвырнуть. Послѣднее будетъ вѣроятнѣе, судя по направленію и наклонностямъ участниковъ пиршества. Подвергаться же подобной непріятности не слѣдуетъ ни въ какомъ случаѣ, даже для обличенія всѣхъ экономовъ вселенной.
-- Согласись, однакоже, что иначе намъ не для чего и быть на этомъ безобразномъ юбилеѣ!
-- Вовсе не соглашаюсь. Мой планъ совсѣмъ не таковъ и въ немъ смысла гораздо болѣе. Насъ зовутъ на пиръ, какъ представителей литературы. По правдѣ сказать, не надо было соглашаться, но ужь если мы, неисправимые школьники, согласились и будемъ на пирѣ, то уже тѣмъ самымъ обязались заявить свой взглядъ на вещи. Съ этою цѣлью надобно составить рѣчь, колкую и двусмысленную, которая и выражала бы то, что должно, и не выходила бы изъ границъ приличія...
-- Такъ пиши ее самъ, сказалъ я угрюмо. Я умѣю отбрить кого нужно, могу, при случаѣ, дать подзатыльника, гдѣ придется, способенъ даже говорить чужіе спичи на обѣдахъ, но дипломатически финтить и ломать свою голову не способенъ. Напиши рѣчь, а такъ какъ у тебя голосишка дрянной, то я готовъ отхватать ее за шампанскимъ. Только помни, яду побольше, вставь хоть что-нибудь изъ моихъ стихотворныхъ привѣтствій!
-- Боже меня сохрани отъ этого, смѣясь возразилъ Шайтановъ.
Къ утру рѣчь была изготовлена, и я заучилъ ее не безъ нѣкотораго усилія надъ собою. Старѣемся мы, милый Иванъ! ужь не та у насъ память, какъ въ то время, когда мы, бывало, на школьной скамьѣ, въ четверть часа выдалбливали по страницѣ нѣмецкаго синтаксиса! Какъ бы то ни было, къ обѣденной порѣ рѣчь была вызубрена, фраки надѣты, и мы, сѣвши на первую попавшуюся гитару, помчались по направленію къ женскому заведенію, тобою воспѣтому.
При первомъ нашемъ вступленіи на ѳеатръ предстоящаго юбилея, и я, и Шайтановъ отдали дань похвалы твоему бойкому перу, достойный Иванъ Александровичъ. Твой фельетонъ о плохой пищѣ дѣвицъ въ нашихъ пансіонахъ, возбудившій такія бури въ мірѣ экономовъ, уксусныхъ классныхъ дамъ и величаваго вида начальницъ -- воскресъ передъ нами во всѣхъ подробностяхъ. Все, все нашли мы совершенно такъ, какъ ты живописуешь. Швейцаръ, глубокомысленнаго вида, съ презрѣніемъ взглянувшій на насъ, пріѣхавшихъ на извощичьей гитарѣ, паркетъ, налощенный до омерзительной степени, классныя дамы наикислѣйшаго и злобнаго вида, группы пансіонерокъ съ зеленымъ цвѣтомъ лица, явнымъ слѣдомъ плохой пищи, въ атмосферѣ какой-то запахъ мастики и залежавшагося чернослива -- все намъ было знакомо и хорошо знакомо. Глаза мои искали худенькой черноглазой пиголнцы съ сырой картофелиной въ карманѣ, воображеніе рисовало разныя сцены, тобою описанныя. Но вотъ дѣвочекъ повыгнали прочь, зала наполнялась, около стола, выведеннаго во всю ея длину, съ боковыми загибами, стали группироваться гости, выбирая себѣ мѣста поближе къ стулу, обреченному для юбиляра. Можно было неопытному человѣку подумать, что все одушевлено любовью къ виновнику торжества и жаждою лицезрѣть его вдоволь. Но, вслушавшись въ рѣчи наѣзжавшихъ гостей, легко было уразумѣть причину ихъ влеченія къ средоточію пиршества.
-- Не садись на уголъ, говорилъ одинъ человѣкъ другому:-- кто сидитъ на углу, тому отъ стерляди подаютъ одинъ хвостъ,-- это вѣрнѣе смерти.
-- На сорока юбилеяхъ я былъ и всегда подавали мнѣ холодныя блюда: на этотъ разъ попробую сѣсть около самого урода.