-- Вотъ тутъ и рѣчи будутъ слышнѣе, лицемѣрно замѣтилъ тучный господинъ со звѣздою, поворачивая стулъ около самого средоточія.
-- Ну, очень ты заботишься о рѣчахъ! шутливо перебилъ другой звѣздоносецъ съ крючковатымъ носомъ: -- просто ты пронюхалъ, что тамъ на концахъ вино стоитъ похуже.
Мнѣ и Шайтанову, какъ лицамъ подозрѣваемымъ въ намѣреніи произнести спичъ или стихотворную импровизацію, дали стулья противъ самаго виновника юбилея. Плохого вина и стерляжьихъ хвостиковъ мы уже не могли бояться.
Но вотъ, на хорахъ раздалась музыка, часы громко пробили пять, и самъ виновникъ торжества, краснорожій, толстенькій, плутоватаго вида старичекъ, появился въ залѣ. Подъ руку велъ его князь Сергій Юрьевичъ, рядомъ съ нимъ шла начальница заведенія, та самая величественная карга, съ которой ты чуть не подрался за дочерей друга нашего Шенфельта. Шествіе замыкало нѣсколько сановниковъ и родственниковъ Сергія Юрьевича, потомъ собраніе благообразныхъ господъ съ бакенбардами въ видѣ запятой и кучка дѣвицъ-пансіонерокъ, очевидно выбранныхъ за свои красивыя личики. Не взирая на музыку и на Сергія Юрьевича, расточавшаго сладчайшія улыбки всѣмъ присутствовавшимъ, первыя минуты прошли весьма холодно: во-первыхъ, по словамъ моего сосѣда, довольно ядовитаго чиновника, б о льшая часть гостей и знакомства не имѣла съ господиномъ Гальгенкнехтомъ, а во-вторыхъ, всему міру извѣстно, что голодный и ждущій обѣда петербургскій житель въ тяжкія минуты передъ истребленіемъ закуски не признаетъ ни родныхъ, ни друзей, ни юбиляровъ, ни благодѣтелей человѣчества. Но вотъ, наконецъ, всѣ ринулись къ столикамъ съ закуской и водкой. Давка произошла самая почтенная, потому-что, по распоряженію Сергія Юрьевича, два столика были отдѣлены для сановниковъ и охранялись цѣпью уксусныхъ классныхъ дамъ, мы же, плебеи, тискались и тѣснились около столовъ трехъ, не больше. Когда сановники поѣли и пропустили по рюмочкѣ, началось разсаживанье, стучанье стульями, хлѣбанье супа, который оказался отличнымъ. Да и вообще обѣдъ, и въ цѣломъ, и въ частностяхъ, дѣлалъ честь распорядителю и старому обжорѣ Сергію Юрьевичу. Не знаю, былъ ли онъ изобиленъ и достались ли стерляжьи хвостики на долю компаніи, засѣдавшей въ отдаленныхъ мѣстностяхъ, но у насъ, въ средоточіи пиршества, все шло на славу. Иные гости уже послѣ второго блюда превратились въ какія-то полусонныя, фіолетовыя страшилища, а за четвертымъ явствіемъ, состоявшимъ изъ великолѣпнѣйшаго омароваго соуса, мой ядовитый сосѣдъ тронулъ меня за колѣно и глазами указалъ по направленію къ юбиляру. Я взглянулъ, и хотя самъ принадлежу къ хорошимъ ѣдакамъ, но на этотъ разъ почувствовалъ морозъ по кожѣ. Сергій Юрьевичъ и экономъ Гальгенкнехтъ накладывали себѣ по второй тарелкѣ омаровъ, и умѣренное количество которыхъ гибельно для немолодого желудка...
-- Увидите, что кого-нибудь ужь стукнетъ кондрашка, съ злорадствомъ прошипѣлъ мой застольный товарищъ.
Подали шампанское -- всѣ поднялись съ мѣстъ, нѣсколько сотъ мутныхъ и оловянныхъ глазъ устремились въ нашу сторону. Сергій Юрьевичъ, обращаясь къ юбиляру, началъ рѣчь болѣе достойную Титира и Мелибая, нежели смертнаго съ здравымъ смысломъ. Онъ говорилъ не столько о юбилярѣ, сколько о красотѣ и невинности пансіонерокъ, даже довелъ свою игривость до того, что пожелалъ быть прелестной дѣвицей и воспитываться подъ крыломъ "близь меня сидящей maman " (тутъ онъ отвѣсилъ поклонъ начальницѣ) и нашего друга Гальгенкнехта. Затѣмъ Сергій Юрьевичъ икнулъ и рѣчь его запуталась, но онъ не сконфузился и въ азартѣ кинулся цаловать эконома. Да, мы расплакались, какъ и достодолжно, а затѣмъ взоры, полные любопытства, устремились на меня и Шайтанова. Пришла пора расплачиваться за честь приглашенія.
Милостивыя государыни и достопочтенные слушатели, началъ я твердымъ и громкимъ голосомъ: "хотя я, обращая взоры мои и направо и налѣво, и впередъ и по сторонамъ, не вижу ни одного лица, сколько-нибудь мнѣ знакомаго, но я твердо вѣрю, что всякій юбилей есть торжество семейное, и что лица на немъ кушающія -- члены одного, тѣснаго и братскаго круга. Потому не буду утомлять васъ высокопарными хваленіями нашего юбиляра. Онъ въ хваленіяхъ не нуждается. Памятникъ ему давно воздвигнутъ въ сердцахъ нашихъ, въ желудкахъ дѣвицъ, воспитывавшихся въ семъ зданіи,-- и на-улицахъ Петербурга, украшенныхъ домами, ему принадлежащими. Но нѣтъ! слова мои слишкомъ слабы -- онѣ меркнутъ передъ мыслью о заслугахъ виновника сего пиршества Кто, какъ не онъ, ввелъ золотой принципъ умпренности въ дѣло дѣвическаго продовольствія, кому, какъ не ему, одолжены мы за пріученіе ко всѣмъ житейскимъ случайностямъ нашихъ сестеръ и дочерей, нашихъ жонъ и будущихъ невѣстъ нашихъ? Женщина есть существо невоздержное по натурѣ -- ссылаюсь въ этомъ на законы древняго Рима и Лакедемона. Очаровательный и дорогой нашъ господинъ Гальгенкнехтъ сдѣлалъ то, до чего тяжолымъ путемъ не успѣли достигнуть законодатели Лакедемона и Рима. Благодаря ему, всякая дѣвица, воспитавшаяся въ сихъ уважаемыхъ стѣнахъ, чужда чревоугодію и сластолюбію, что крайне важно въ нашъ вѣкъ безденежья и дорогой провизіи. Я встрѣчалъ много прелестныхъ существъ, вскормленныхъ нашимъ юбиляромъ, и могу завѣрить, что онѣ чужды всякой взыскательности по части гастрономическихъ излишествъ. Онѣ довольны всѣмъ, самое подлое кушанье ихъ не возмущаетъ, онѣ кушаютъ, какъ птички, но тутъ я останавливаюсь: одно сладостно-медовое краснорѣчіе князя Сергія Юрьевича можетъ коснуться сего обворожительнаго предмета.
"У всякаго безкорыстнаго и благотворнаго дѣятеля есть враги. Есть они, вѣроятно, и у нашего юбиляра. Это рабы за тріумфальной колесницей консула, завистники его доброй славы и благопріобрѣтенныхъ домовъ въ Петербургѣ. Одинъ изъ этихъ враговъ, на-дняхъ, при мнѣ, укорялъ начальство этого прекраснаго женскаго заведенія въ томъ, что будто бы здѣшнія пансіонерки, не имѣя возможности кушать скверныхъ обѣдовъ и ужиновъ, ѣдятъ уголь, мѣлъ и грифель. Конечно, это клевета, но еслибъ она и не была клеветою, то въ здѣсь заявленномъ фактѣ я не вижу ничего, кромѣ хорошаго. Мнѣ, по крайней мѣрѣ, будетъ очень пріятно, если жена моя станетъ считать лакомствомъ соте изъ мѣла, сальми изъ грифелей и уголья à la serviette. Оно и просто, и дешево, а въ нашъ кринолинный вѣкъ, когда простое платье для выѣзда стоитъ полтораста цѣлковыхъ, а фунтъ говядины около двугривеннаго, пріятно видѣть простоту и дешевизну хоть въ какихъ-нибудь предметахъ женскаго потребленія.
"Выпьемте же, милостивые государи, за здоровье нашего честнаго и доблестнаго юбиляра! Пусть онъ живетъ и процвѣтаетъ, чтобы мы, еще черезъ двадцать пять лѣтъ, могли собраться въ честь его на такомъ сытномъ обѣдѣ и произнести еще нѣсколько вдохновенныхъ рѣчей, достойныхъ "Сѣверной Пчелы" стараго времени. Господа, выпьемте еще кубокъ за здоровье Ивана Богдановича Гальгенкнехта!"
Взрывъ рукоплесканій, а со стороны самыхъ нетрезвыхъ сосѣдей сдержанныя рыданія, были наградой этой рѣчи. Какъ ни былъ я знакомъ съ юбилейными правами, но не скрою, что заканчивая мое привѣтствіе нѣсколько боялся за неприкосновенность моей особы. Однако публика, кончающая пышный обѣдъ и осушившая такое количество дорогого вина, не подходитъ ни подъ какія правила. Первый знакъ восторженной признательности поданъ былъ самимъ юбиляромъ -- испустивъ потоки слезъ, онъ кинулся, чтобъ обнять меня, но между нами былъ широкій столъ, и мы тщетно простирали другъ къ другу наши трепещущія руки. Сосѣдъ князя Сергія Юрьевича вздумалъ было пособить Ивану Богдановичу, приподнявъ его повыше, но эта попытка кончилась лишь разбитіемъ бутылки лафита и нѣсколькихъ бокаловъ. Впрочемъ, обѣдъ прекратился и мы съ Гальгенкнехтомъ скоро цаловались, сколько хотѣли.