X.
Нѣчто въ защиту петербургскихъ дачъ, нещадно оскорбляемыхъ петербургскими писателями.
Кто не издѣвался надъ вами, бѣдныя петербургскія дачи? Кто не кидалъ въ васъ своего камешка и не давалъ вамъ прозаическихъ названій? Какъ ни скудно платятъ редакторы журналовъ своимъ фельетонистамъ, но я увѣренъ, что если собрать всю фельетонную брань по поводу нашихъ дачъ, то изъ гонорарія, за нее выданнаго, составится сумма, достаточная для того, чтобъ арендовать какую-нибудь газету, сдаваемую на аренду. Изъ однихъ обидныхъ прозвищъ, по поводу дачныхъ строеній, г. Даль можетъ составить цѣлый лексиконъ, не лишонной пріятности. Прозвища эти страшны. Карточные домики, пріюты флюса, резервуары ревматизмовъ, отрада гробовщиковъ, услажденіе врачей, балаганы тщеславія, клѣточки для всякой мизерности... Это только одна мильонная доля ласковыхъ словъ, относящихся къ дачамъ! А бѣдные дачники? мало ли ихъ терзаютъ для общей потѣхи? Мнѣ кажется, что около всякаго ряда дачъ, подобно неаполитанскимъ наемнымъ убійцамъ, бродятъ, денно и нощно, не безъ злого умысла, въ плащахъ и злобнаго вида шляпахъ, наши фельетонисты. Ни одно серьозное дѣяніе, ни одна шалость бѣднаго дачника не укроются отъ ихъ глаза, жаднаго до фельетоннаго матеріала, отъ ихъ борзаго пера, угобзившагося въ наукѣ, губящей всю русскую литературу -- въ наукѣ умѣщать на листѣ печатномъ то, что можетъ и должно быть сказано въ десяти печатныхъ строчкахъ. Всюду розыскивая темъ для своихъ водянистыхъ рапсодій, эти грозные брани глядятъ на скромнаго дачника, какъ на свое родовое достояніе. Даже безобразный поступокъ Вѣка и неистовое умерщвленіе г-жи Толмачевой извергомъ рода человѣческаго, Камнемъ-Виногоровымъ, привлекаютъ ихъ менѣе, нежели потаенныя стороны дачной жизни! Дачникъ состоитъ за все лѣто подъ неусыпнымъ надзоромъ фельетонныхъ бардовъ и импровизаторовъ. Всѣ его поступки, бѣдствія, радости, прихоти и нужды немедленно сообщаются читателямъ, съ приличными, всегда неодобрительными, а иногда даже и съ очень неприличными комментаріями. Отправляется дачникъ на гулянье -- его тотчасъ сравниваютъ съ членомъ погребальной процессіи, рѣзвится онъ какъ нѣмецъ in's Grüne -- его мѣщанское веселье питаетъ собою насмѣшливаго лорда Мухоярова, играетъ онъ въ карты на своемъ балконѣ -- "въ майскую ночь сидѣть за картами -- такъ и виденъ русскій чиновникъ!" восклицаетъ бардъ, самъ недавно исправлявшій должность помощника столоначальника, и, въ порывѣ неразумія, покинувшій ее для писанія фельетоновъ. Однимъ словомъ, дачнику нѣтъ ни прохода, ни отдыха, ни спасенія отъ насмѣшекъ -- его единственная защита состоитъ въ томъ, что онъ, какъ настоящій петербургскій житель, считаетъ все печатное празднымъ суесловіемъ, котораго принимать къ сердцу никакъ не подобаетъ. "Эти писаки сами по себѣ, а моя дача сама по себѣ", говоритъ онъ, прочитывая фельетоны, гдѣ его ругаютъ мѣщаниномъ, филистеромъ, чудакомъ, напрашивающимся на флюсы, уродомъ, не умѣющимъ даже гулять подъ сѣнью деревьевъ. "Пускай себѣ потѣшаются!" добавляетъ онъ не безъ лукавства. Это несчастное "пускай себѣ потѣшаются!" съ нѣкоторыхъ поръ слишкомъ часто слышится въ городскихъ и сельскихъ толкахъ про литературу. Пускай себѣ потѣшаются, гласитъ чиновникъ, оканчивая какое-нибудь обличительное повѣствованіе -- пускай себѣ потѣшаются, басомъ гремитъ суровый помѣщикъ, собираясь на травлю, но, въ ожиданіи лошади, заглянувшій въ неразрѣзанную книжку журнала. Кто виноватъ въ этомъ безнадежномъ, добра не обѣщающемъ "пусть себѣ потѣшаются"? Сами обличаемыя личности или, можетъ быть, обличители, съумѣвшіе потерять общее довѣріе чрезъ свое непониманіе сущности дѣлъ житейскихъ? Но такіе вопросы заведутъ насъ слишкомъ далеко. По крайней мѣрѣ, одно вѣрно: петербургскій дачникъ, со своимъ "пускай себѣ потѣшаются", намъ кажется совершенно правымъ.
"Да, пускай себѣ потѣшаются!" повторялъ Андрей Кондратьевичъ Брандахлыстовъ, въ началѣ прошлаго мая мѣсяца, вечеромъ сидя въ гостиной нашего клуба, передъ горящимъ каминомъ, съ ногами, укутанными пледомъ. Загородный домъ нашего друга Андрея Кондратьича, какъ извѣстно читателю, есть вмѣстѣ съ тѣмъ и клубъ друзей Ивана Александровича, вашего покорнѣйшаго слуги. Помѣщенія въ немъ пропасть, онъ окружонъ огромнымъ садомъ, насажденнымъ еще во времена Екатерины,-- ради всего этого, и я, и нѣкоторые изъ моихъ товарищей, съ первой зеленой травинкой на какомъ либо изъ петербургскихъ скверовъ, переѣзжаемъ въ нашъ клубъ для услажденія себя чистымъ воздухомъ, впредь до разъѣзда по болѣе отдаленнымъ пріютамъ. Всему міру извѣстно, каковы въ нынѣшнемъ году оказались май мѣсяцъ и травинки на петербургскихъ скверахъ. Первый имѣлъ много общаго съ декабремъ, а вторыя сказывались лишь глазу, вооружонному увеличительными стеклами. Тѣмъ не менѣе, едва успѣло загорѣться утро перваго мая на петербургскомъ небосклонѣ, какъ я и нѣсколько подобныхъ мнѣ любителей, были уже за --ской заставой, въ знакомомъ намъ палаццо,-- не въ видѣ клубныхъ посѣтителей, но въ видѣ ревностныхъ дачниковъ. Я былъ весь одѣтъ въ свѣтло-сѣроватое пике, но за то имѣлъ на плечахъ шубу. Копернаумовъ, съ наступленіемъ мая отдающій всѣ свои зимнія одежды служителю, былъ въ твидовомъ пальтишкѣ, весь синій о окоченѣлый. Прекраснѣе всѣхъ, какъ и слѣдуетъ ожидать, оказывался президентъ нашъ, пустынникъ Буйновидовъ; онъ надѣлъ и туго застегнулъ бекешь съ бобровымъ воротникомъ; однако встрѣчу весны ознаменовалъ соломенной шляпой а ла-Гарибальди и предлиннымъ рыболовнымъ снарядомъ въ рукахъ, отъ котораго удочка развѣвалась по вѣтру и на улицѣ зацѣпляла прохожихъ, кого за носъ, кого за рукавъ, кого за салопъ и такъ далѣе, къ безконечнымъ претензіямъ и браннымъ словамъ весьма энергическаго свойства. Андрей Кондратьичъ только что всталъ и пилъ чай, когда мы вошли въ зданіе клуба. Въ его комнатахъ даже и окна выставлены не были. Но онъ понялъ насъ и привѣтствовалъ радостно. "Господа -- сказалъ онъ намъ -- прошлое лѣто шестидесятаго года я жилъ между Генуей и Ниццей, въ такъ называемомъ земномъ раю, между пальмъ и апельсинныхъ плантацій. Даю вамъ честнѣйшее слово, что все лѣто было холоднѣе и сквернѣе сегоднишняго утра, по крайней мѣрѣ не оскверненнаго ни вѣтромъ, ни дождикомъ. Вилла моя стояла на скалѣ, олеандровая аллея вела отъ нея къ морю, огромныя пальмы красовались въ моемъ саду, обнесенномъ оградой изъ кактусовъ, и все-таки въ теченіе трехъ самыхъ лѣтнихъ мѣсяцевъ я носилъ на тѣлѣ двѣ фуфайки и не зналъ, куда дѣваться отъ холода. И такъ, если я переносилъ подобныя невзгоды въ благословенной Италіи, то почему же теперь мнѣ не помириться съ пріятностями всероссійскаго мая мѣсяца? А потому, добро пожаловать, любезные дачники, выбирайте себѣ по кельѣ изъ числа комнатъ, предназначенныхъ для послѣобѣденнаго отдыха, ѣшьте, пейте, обвивайте чело ваше первыми цвѣтами, ловите рыбу, собирайте жуковъ и бабочекъ -- однимъ словомъ, ведите себя какъ подобаетъ всякому честному и благовоспитанному дачному жителю".
Таковъ былъ ласковый и радушный пріемъ, оказанный раннимъ дачнымъ переселенцамъ однимъ изъ самыхъ практически-здравомыслящихъ философовъ Петербурга. Но ежели Андрей Кондратьевичъ взглянулъ на все дѣло съ настоящей точки зрѣнія, то мысли и отзывы другихъ членовъ нашего клуба оказались совсѣмъ иными. Наше поселеніе за заставой, наши твидовыя курточки и дачныя наслажденія подали поводъ къ безконечнымъ шуткамъ около бильярда и передъ каминомъ, и за обѣдомъ. Не упоминаю уже о выходкахъ Евгена Холмогорова, утверждавшаго, что лѣто не дозволяется проводить иначе, какъ въ готическомъ замкѣ въ родѣ Фонтенбло, посреди придворнаго круга, псарей въ пудреныхъ парикахъ и дамъ, составляющихъ цвѣтъ всей Европы,-- ультра-свѣтскія воззрѣнія Евгена всѣмъ извѣстны. Но даже товарищи, по видимому, не столь взыскательные, поминутно издѣвались и надъ нами, бѣдными, ранними дачниками, и надъ Брандахлыстовымъ, бросившимъ свою городскую квартиру. "Что же у васъ нѣтъ до сей поры ревматизма?" -- "Не прислать ли къ вамъ зубного врача и бутылку креозоту?" -- "Что жь это вы, господа, не идете купаться?-- время самое хорошее, ужь и снѣжокъ показался!" -- "Не хотите ли какого мѣстечка по моему вѣдомству?" вопрошалъ у насъ сановникъ Максимъ Петровичъ: "жить съ этой поры на дачѣ и не быть чиновникомъ есть нѣчто чудовищное!"
На все это Андрей Кондратьевичъ Брандахлыстовъ отвѣчалъ знаменитымъ изрѣченіемъ: -- "пускай себѣ потѣшаются",-- при чемъ плотнѣе прежняго завертывалъ ноги въ пледъ и придвигалъ свое кресло къ весело горящему камину. Но одинъ разъ, шутки ли сдѣлались очень злы,-- или просто пришло время серьозно поговорить о разныхъ сторонахъ нашей дачной жизни, только Брандахлыстовъ не ограничился своимъ стереотипнымъ "пускай себѣ потѣшаются!" Онъ притянулъ свой пледъ до самого подбородка (вечеръ былъ ужасающій и вѣтеръ завывалъ какъ стадо волковъ, погибающихъ голодной смертію) и обратя лицо къ насмѣшникамъ, сказалъ имъ такое слово: "право, господа, вы оказываетесь хуже всякаго газетнаго фельетониста. Тѣ, по крайней мѣрѣ, издѣваются надъ дачниками за нѣкоторое умѣренное вознагражденіе, вы же лѣзете изъ кожи и теряете слова совершенно безвозмездно!"
-- Этимъ мы доказываемъ наше участіе, возразилъ Максимъ Петровичъ.-- Пріятно ли видѣть, что умные и дѣльные люди смѣшатъ публику хуже всякаго неразумнаго чиновника?
-- И добровольно мерзнутъ подъ голыми деревьями, прибавилъ Антропофаговъ учоный: -- когда въ городѣ у каждаго есть теплая и хорошая квартира.
-- Господа, замѣтилъ я въ свою очередь, разсчитывая аргументомъ моимъ удовлетворить великосвѣтскіе и чужестранно-любивые взгляды критиковъ: -- да, наконецъ, по всей почти Европѣ, гдѣ есть загородная жизнь, первѣйшіе гранды живутъ въ своихъ помѣстьяхъ и зимой и осенью.
-- Да, небрежно перебилъ Холмогоровъ: -- только они живутъ не на дачѣ, а въ дворцахъ, построенныхъ Палладіо и росписанныхъ Павломъ Веронезомъ.