Максимъ Петровичъ молча поникъ головою.
-- Теперь оставимъ пользу дачъ, началъ опять Андрей Кондратьевичъ,-- а перейдемъ къ радостямъ, отъ нихъ проистекающимъ. О друзья мои, милые друзья мои, чтобъ понять эти радости, забудьте на минуту вашу собственную опытность. Вы всѣ, большею частію, избалованы судьбой или своими талантами, вы жили широко и разнообразно, объѣзжали Европу, знаете Парижъ какъ свою деревню, что замѣтно по оплѣшивѣвшимъ челамъ вашимъ и цвѣту лица, и тонкимъ ножкамъ. Вы можете съ гордостью сказать, что испили чашу сильныхъ ощущеній, видѣли славу, успѣхъ, прекраснѣйшихъ женщинъ, политическія бури... Зато мы всѣ, не доживши до сорока лѣтъ, покончили съ жизнью и очень увеселить насъ чѣмъ-нибудь весьма трудно. Вслѣдствіе всего вышесказаннаго, мы, при нашей несомнѣнной добротѣ, чуть не призираемъ наслажденія тихія и маленькія. И люди, ими наслаждающіеся, намъ кажутся какъ-то мелки, вялы, глуповаты. Но мы въ этомъ, положительно, горько неправы. Счастье человѣка въ силѣ и чистотѣ ощущенія, а не въ предметѣ, возбуждающемъ это ощущеніе. Если вы счастливы и живете полной жизнью, сидя на берегу Таракановки, то плюньте въ лицо тому, кто станетъ слушать васъ, восхваляя Лаго-ди-Комо. Я зналъ людей, зѣвавшихъ и тоскливо глядѣвшихъ на часы во время перевала изъ Швейцаріи въ Италію, при сіяніи солнца, въ началѣ роскошной весны. Во сколько разъ счастливѣе такихъ людей смиренный канцелярскій труженикъ, усердно копающій гряду въ своемъ дачномъ садикѣ! Для него каждая минута на чистомъ воздухѣ -- частичка настоящаго счастія, о которомъ мечталъ онъ часть зимы, въ духотѣ, согнувшись надъ бумагой. Этотъ карточный домикъ, мимо котараго вы мчитесь съ усмѣшкою, представляетъ для него цѣлую перемѣну въ образѣ жизни, спасаетъ отъ убійственнаго однообразія занятій, даетъ...
-- Ты такъ хорошо говоришь, дружище, на этомъ мѣстѣ перебилъ Пайковъ: -- что меня такъ и разбираетъ охота поселиться въ Новой Деревнѣ, въ третьемъ ряду, за сорокъ рублей въ лѣто...
-- Поздно, поздно спохватился ты, знаменитое свѣтило учоности! Кто привыкъ проживать сорокъ рублей въ день, и безъ всякаго удовольствія, кому необходимы толпы враговъ и поклонниковъ, кто не въ состояніи плотно пообѣдать, не скушавши послѣ обѣда какихъ-то пищеварительныхъ пастилокъ -- для того, дѣйствительно, дачный домикъ будетъ карточнымъ балаганомъ, депо хандры, флюсовъ и простудъ невыносимыхъ. Счастье наше съ тобою лишь въ томъ, что еще не весь свѣтъ такъ испорченъ и истрепанъ, какъ мы съ тобою. Тысячи людей, такихъ же хорошихъ какъ мы, стоятъ сзади насъ и говорятъ только: "намъ немного надо для счастья, дайте намъ только немного воздуха, отдыха и зелени". Намъ ли издѣваться надъ ихъ взглядами, намъ ли колоть ихъ тѣмъ, что воздухъ и зелень хороши только на Лаго ли Камо?..
-----
P. S. Дошли до меня слухи, драгоцѣнный мой читатель, что ты сердишься и даже бранишь меня ужасающими словами за то, что мои "Замѣтки" стали появляться неаккуратно. Причиной тому лѣто, и до его окончанія съ акуратностью я распростился. Я это и прежде такъ дѣлалъ, можешь справиться въ моихъ старыхъ "Замѣткахъ". Конечно, сіе послѣднее оправданіе напоминаетъ отвѣтъ лакея на вопросъ, кѣмъ разбито зеркало: "да оно давно ".
Я очень неисправенъ въ лѣтнюю пору, и оно давно уже происходитъ. Лучшаго за симъ объясненія я пока не имѣю.
XI.
Парадоксъ пустынника Буйновидова о томъ, что женщины нашего времени, благодаря кринолину и нарядамъ, идутъ не къ эмансипаціи, а къ полному и вѣчному рабству.
Нашъ общій драгоцѣнный пріятель, глубокомысленный мудрецъ Петръ Петровичъ Буйновидовъ, по временамъ напоминаетъ собою Кифу Мокіевича, о которомъ разсказывалъ намъ Гоголь въ "Мертвыхъ Душахъ". Иногда въ его голову забредаютъ такія мысли и умозаключенія, что слушателю остается только воздѣть руки къ небу и заревѣть безобразнымъ голосомъ. Къ чести пустынника (добавляю я), его вопіющіе философскіе максимы, поразительные въ подробностяхъ и изложеніи, постоянно имѣютъ частичку здраваго смысла и клочекъ какой-нибудь совершенно новой, оригинальной и самостоятельной мысли. Слушая рѣчь, говоришь самъ себѣ: "вѣдь имѣются же на свѣтѣ чудачищи, способные говорить такую билиберду!" а, выслушавши ее, прибавляешь: "однако эта билиберда не совсѣмъ билиберда!" Помню я, какъ въ одинъ вечеръ нашъ милый пустынникъ пустился доказывать, что наше поколѣніе такъ себялюбиво, сухо и скаредно, какъ бы выдумали почему? потому-что оно безпрестанно толкуетъ о страждущемъ человѣчествѣ и о средствахъ осчастливить его en masse!! Услыхавъ это, мы думали было пожать плечами и въ пустыню удалиться -- (кромѣ Копернаумова, который счолъ долгомъ принять замѣчаніе къ сердцу, по своему званію народолюбиваго поэта). И удалились бы, и оставили бы оратора одного, еслибъ онъ вдругъ не разразился такимъ, афоризмомъ, достойнымъ Монтеня и Вовнарга: "Друзья мои, вѣрьте, что ничто такъ не отбиваетъ человѣка отъ добрыхъ дѣлъ практическихъ и ему доступныхъ, какъ мысль о благахъ недосягаемыхъ и кроющихся въ туманѣ будущности!" И когда онъ намъ сказалъ сіе изреченіе, мы почувствовали, что тутъ, подъ великомъ преувеличеніемъ, кроется и великая правда. А человѣкъ, имѣющій обычаемъ -- между всякими чудачествами отпускать частичку правды, не можетъ не быть для насъ человѣкомъ милымъ.