Россія полна кавалерами и дамами, обожающими талантъ моего друга Копернаумова, на портретахъ сей избранникъ музы глядитъ сурово-интереснымъ,-- но портреты еще не передаютъ его косой сажени въ плечахъ, его геркулесовской руки и той фатальной осанки, вслѣдствіе коей друзья не разъ говорили поэту: "ну ужь, Селиверстъ Ильичъ -- не хотѣлъ бы я тебя повстрѣчать ночью въ какой-нибудь пустынной аллеѣ Крестовскаго острова!" Не разъ говорили мы нашему обличителю вдохновенными стихами Шекспира:
Младенцемъ ты былъ дикъ и своеволенъ
Ты юношей былъ буенъ и суровъ,
а ужь въ зрѣломъ возрастѣ, что и сказать про тебя, не знаемъ!" Такому-то смертному была довѣрена знаменитая акція и довѣрена во-время, ибо Биндеръ съ товарищами, видя на себя гоненіе, заблагоразсудили запереться, не сказываться дома, имѣть въ заднихъ комнатахъ запасъ дополнительныхъ тѣлохранителей...
О томъ, что дѣлалъ и какъ распоряжался Селиверстъ Ильичъ, въ день передачи ему нашей акціи, я самъ знаю лишь весьма смутно. По городу уже ходили слухи о загадочныхъ преслѣдованіяхъ, какимъ подвергается "Компанія кондитерскихъ припасовъ", но съ вышеупомянутаго дня слухи получили характеръ мрачный и какъ бы фантастическій. Говорили что-то о двери, сорванной съ петель какимъ-то неистовымъ акціонеромъ, о двухъ конторскихъ джентльменахъ, заболѣвшихъ отъ ужаса и отправленныхъ въ больницу, о сугубомъ кровопусканіи Биндеру изъ обѣихъ рукъ, вслѣдствіе какого-то потрясенія (душевнаго или тѣлеснаго, о томъ мнѣнія были различны). Всего не переслушаешь и не перескажешь. Вѣрно только то, что художникъ Миша Оленинскій, на слѣдующій день получившій акцію изъ рукъ обличителя Копернаумова, засталъ всю дирекцію компаніи и правителя дѣлъ въ постеляхъ, больными, горькими, испуганными. Слабое сердце молодого шалуна смягчилось и онъ не только дѣйствовалъ вяло, но даже назвалъ меня и Селиверста Ильича безчеловѣчными дикарями. Вслѣдствіе того, акція была у него тутъ же отобрана, поочередно отдаваема на одинъ день лицамъ въ родѣ Максима Петровича, богатыря Лызгачова и, наконецъ, на пятнадцатый день непрерывнаго гоненія, поступила во владѣніе Пайкова, человѣка учонаго, но ядовитаго и къ сантиментальностямъ не наклоннаго.
Каково же было изумленіе мое и негодованіе всей компаніи, въ тотъ день собравшейся у меня за обѣдомъ, когда, послѣ супа, дверь столовой залы отворилась и Пайковъ, котораго мы считали гдѣ-нибудь въ директорской квартирѣ, лицомъ къ лицу съ одною изъ жертвъ моего мщенія, скромно вошолъ, помѣстился возлѣ меня и потребовалъ себѣ супа.
-- Михайло Иванычъ! ты ли это? первый проговорилъ къ нему человѣкъ грубаго нрава: -- твое мѣсто не здѣсь,-- ты не долженъ обѣдать съ нами, ты не смѣешь мечтать о супѣ, тебѣ сказано, что въ этотъ часъ обѣдаетъ Лойдаченко!
-- Лойдаченко уѣхалъ на Амуръ, бросивъ всѣ дѣла и семейство. Подозрѣваютъ его въ помѣшательствѣ...
-- Такъ ты долженъ бы съѣздить къ старичку, второму директору, возразилъ я съ неудовольствіемъ.
-- Старичокъ уже нѣсколько дней въ параличѣ и домъ его полонъ докторами.