Ори этихъ словахъ, Миша Оленинскій съ упрекомъ взглянулъ на поэта Копернаумова.
-- Но Биндеръ, Биндеръ! продолжалъ я безъ жалости: -- Биндеръ, корень зла и правитель дѣлъ компаніи?
-- Въ его квартирѣ частный врачъ и слѣдственный приставъ. Биндеръ повѣсился сегодня утромъ!
III.
Разсказъ о томъ, какъ Иванъ Александровичъ Ч--р--н--к--н--ж--к--въ явился героемъ-защитникомъ посреди женскаго учебнаго заведенія.
Что, мой неоцѣненный читатель, каково заглавіе моего сегодняшнаго фельетона? При мысли о женскомъ заведеніи и розовыхъ созданіяхъ, въ немъ скрывающихся, твои глаза покрываются масляной влагою, ты поправляешь галстухъ, приглаживаешь свои рѣдкіе волосы на маковкѣ и приготовляешься къ кое-чему, исполненному меда и запаха фіалки! Для цѣнителя болѣе суроваго, пріятной удочкой оказывается агитація въ женскомъ учебномъ заведеніи. Онъ уже приготовляется узрѣть отчаянную атаку на директора, классныхъ дамъ, жирныхъ экономовъ и всякія административныя погрѣшности. Женское учебное заведеніе, о которомъ идетъ моя импровизація, есть вовсе не казенное, а частное. Вотъ тебѣ, суровый читатель,-- вотъ тебѣ, чиновный господинъ, изготовляющійся брякнуть на меня жалобою, какъ на неправеднаго обличителя! Я говорю объ одномъ изъ частныхъ женскихъ заведеній, и если въ словахъ моихъ окажется кое-что справедливое, моими указаніями можетъ воспользоваться, пожалуй, и служащее лицо, желающее нользы по ввѣренной ему части. Напасть же на меня и заподозрить меня въ умышленной ядовитости, намекахъ и тому подобной зловредности никому не дозволяется. Рѣчь моя будетъ идти о томъ, что въ нѣкоторыхъ частныхъ учебныхъ заведеніяхъ дѣвицъ кормятъ очень дурно и почти морятъ съ голоду. Въ семьѣ не безъ урода,-- можетъ быть, въ иномъ и казенномъ заведеніи дѣвицы кушаютъ не совсѣмъ сытно, но это до меня не относится, но этой части я ничего не знаю и никого изобличать не намѣренъ. И такъ, оговорившись достодолжнымъ образомъ, выведя на всякій случай ретраншаменты справа, слѣва, спереди и съ тыла, я приступаю къ разсказу о презнатной исторіи, случившейся со мною въ прошломъ декабрѣ мѣсяцѣ.
Читателю, безъ всякаго сомнѣнія, хорошо знакомъ мой знаменитый эскулапъ, докторъ Шенфельтъ, свѣтило медицинской науки, членъ разныхъ учоныхъ обществъ и человѣкъ души самой рѣдкой. Нѣтъ дряннѣйшей и грязнѣйшей петербургской улицы, по которой бы, въ самые неуказанные часы утра и ночи, не ѣздилъ бы Шенфельтъ на своихъ дрожкахъ парою, съ маленькимъ окуркомъ сигарки въ зубахъ (безъ этого окурка сигары или съ сигарой лишь закуренною Шенфельта не видалъ ни одинъ смертный). Ѣздитъ мой докторъ безплатно по всѣмъ пріютамъ нищеты и недуговъ, не получая рупіи за свои визиты, но очень часто оставляя у изголовья нищаго-больного кое-что изъ своего собственнаго достоянія, въ свободные часы, залы Шенфельта полны страждущими голяками. Чѣмъ живетъ этотъ врачъ-безсребренникъ, для меня загадка, а у него всегда есть деньги, сама судьба о немъ печется и награждаетъ его за истинно христіанскіе подвиги. Мало того, что съ бѣдныхъ онъ не беретъ ничего -- богатому паціенту достаточно поговорить съ нимъ о высокихъ предметахъ, выпить съ нимъ пива (въ душѣ своей Шенфельтъ есть буршъ неисправимѣйшій), для того, чтобъ тутъ же поступить въ разрядъ паціентовъ безплатныхъ. И попробуй онъ послѣ того сунуться съ деньгами или подаркомъ! Когда я одинъ разъ осмѣлился преподнесть моему эскулапу табакерку съ брильянтами, онъ выбранилъ меня такими скверными словами, какихъ я давно уже не слыхивалъ, даже гуляя въ праздничный вечеръ по Крестовскому! Понятно послѣ того, что и я, и мои собратія, готовы идти въ огонь за Шенфельта. Просьба всякаго друга для насъ законъ, но просьба доктора -- повелѣніе дельфійскаго оракула. И я былъ такъ счастливъ, что на мою долю иногда выходили такія повелѣнія.
Нынѣшнею зимою, Шенфельтъ, увѣдавъ, что въ Петербургѣ собрались разные жрецы науки, кажется для микроскопическаго изслѣдованія сущности прыщей, садящихся на носъ, не устоялъ противъ искушенія и, сломя голову, полетѣлъ за границу. Передъ отъѣздомъ онъ помѣстилъ единственныхъ дочерей своихъ (докторъ давно вдовствуетъ) въ одинъ изъ обширнѣйшихъ столичныхъ пансіоновъ, гдѣ ему обѣщали ухаживать за ними, какъ за богинями. Но, доѣхавъ до Берлина, нашъ медикъ стосковался и прислалъ мнѣ такую записочку: "Безпутный Иванъ, съѣзди къ моимъ дѣвочкамъ, да поприглядись ко всему хорошенько. Припомнилъ я, что въ ихъ пансіонѣ зала слишкомъ роскошна и паркетъ вылощенъ до омерзительной степени. Это возбуждаетъ во мнѣ подозрѣнія на счотъ пищи и прочаго. Однимъ словомъ, я на тебя полагаюсь". Затѣмъ слѣдовали замѣтки о дѣйствіи яда стрихнина на организмъ червей и о магнетическихъ опытахъ надъ мертвыми жабами. Я даже плюнулъ, читая эти прелести,-- но приказъ, безъ сомнѣнія, записалъ въ своемъ сердцѣ.
Дѣвочекъ Шенфельта я давно зналъ и любилъ; какъ и отецъ, онѣ были нѣмками только по фамиліи. Одной наступала пятнадцатая весна, другая имѣла двѣнадцать лѣтъ. Одну звали Юліей, другую Дашей. Нашъ другъ, эскулапъ, воспитывалъ ихъ, какъ мальчиковъ, говорилъ: "пусть только будутъ умны и здоровы, а женскимъ штукамъ сама природа научитъ". И точно, природа сдѣлала свое дѣло: старшая уже хозяйничала, принимала гостей, опускала глазки,-- меньшая нерѣдко дралась съ подругами, раздавала и получала синяки и лазила по гимнастическому шесту, какъ бѣлка. Мило было смотрѣть на эти ласковыя, бойкія созданія. И такъ, не откладывая дѣла въ долгій ящикъ, я, послѣ прочтенія Шенфельтова письма, велѣлъ подавать лошадей и поскакалъ по указанному адресу.
Пансіонъ, возбуждавшій такія подозрѣнія въ заботливомъ родителѣ, принадлежалъ къ числу самыхъ огромныхъ и великолѣпныхъ. Изъ одного презрительнаго взгляда, кинутаго раззолоченнымъ швейцаромъ на мою теплую фуражку, можно было заключить весьма многое о внѣшнемъ благолѣпіи (это прелестное слово я поддѣлъ у "Домашней Бесѣды") заведенія. Часъ подходилъ пріемный, и дѣвицы гуляли въ рекреаціонной залѣ или разговаривали съ родственниками. Классныя дамы уксуснаго вида, на манеръ самыхъ великосвѣтскихъ, наблюдали за порядкомъ и нѣжно цаловали какую-то дурняшку съ злыми и дерзкими глазами, но которой папенька, важно развалившійся у окна, казался чиновнымъ, даже сановнымъ человѣкомъ. Когда я пошолъ въ залу и окинулъ орлинымъ окомъ все, въ ней находящееся, изъ толпы пансіонерокъ, въ видѣ урагана, вырвалась Даша Шенфельтъ и кинулась въ мои объятія. За нею, торопясь и краснѣя, шла Юлія. Я безъ труда узналъ моихъ любимицъ, узналъ -- но въ то же время почувствовалъ, что сердце мое облилось кровью. "Что съ вами, мои малютки?" спросилъ я въ неописанномъ удивленіи. "Хворали вы что ли? Изъ больницы вы сегодня? Или случилось что-нибудь гадкое? Васъ нельзя узнать! гдѣ ваши розовыя щеки, гдѣ ваши свѣтлые глазки? Юлинька, признавайся, не хорошо въ пансіонѣ?"