Но Юлинька, какъ слѣдуетъ благовоспитанной дѣвицѣ, проникнувшейся пансіонской мудростью, сжала губки и объявила, что ихъ пансіонъ -- первый въ столицѣ, что въ немъ не хорошо быть не можетъ, что не хорошо развѣ въ другихъ пансіонахъ, гдѣ воспитываются дѣвицы гадкія и не комъ-иль-фотныя!
Я сильно поморщился и повернулся къ Дашѣ съ вопросительной миной, а Даша, какъ неиспорченное дитя природы, сказала такія слова:
-- Очень скучно здѣсь, да и ѣсть нечего. Я голодна цѣлый день, а обѣдать не могу: за столомъ подаютъ ужасныя гадости!
-- Фи! съ неудовольствіемъ перебила сестру Юлнпька: -- и тебѣ не стыдно? Голодна, не можешь обѣдать -- фуй, говоритъ такія вещи?
Даша, не слушая сестру, обыскала мои карманы и, вытащивъ оттуда преизрядный запасъ кондитерскаго продовольствія, вся предалась занятію, самому пріятному въ ея возрастѣ. Я, однако, не смолчалъ и тотчасъ же притянулъ комъ-иль-фотную Юлію поближе къ балюстрадѣ, за которой я помѣщался.
-- Слушай ты, стрекоза! произнесъ я, отчасти шутя, отчасти сурово: -- хотя ты изволила сдѣлаться, какъ я вижу, удивительной аристократкой, однако, со мной этими фокусами не раздѣлаешься. Ты сейчасъ удостоила изрѣчь такое слово, которое, я навѣрное знаю, до глубины сердца оскорбило бы твоего родителя и моего друга. Кто говоритъ такія вещи, кто обѣдаетъ въ такомъ-то часу, кто дѣлаетъ то-то и то-то? Имѣю счастіе донести вамъ, сіятельная Юлія, что, обращаясь на житейской аренѣ не одинъ десятокъ годовъ, я всегда слыхалъ такія слова лишь въ устахъ фатовъ, дурней и нахаловъ обоего пола. Лучшій нашъ судья и законодатель -- наша собственная совѣсть, и если этотъ судья насъ не обвиняетъ, то мы имѣемъ полное право идти своей дорогою, наплевавъ на всѣхъ, насъ осуждающихъ, и не заботясь о томъ, кто шолъ этимъ путемъ прежде насъ и кто идетъ не за одно съ нами! Однако, я чувствую, что отчасти грубъ съ тобою; впрочемъ, ты еще дитятей называла меня: сердитый дядя. Поэтому вотъ тебѣ моя рука, а затѣмъ изволь разсказать мнѣ, что у васъ вчера было за обѣдомъ и дѣйствительно ли въ вашемъ удивительномъ пріютѣ всѣ синьорины, тебѣ подобныя, находятся на немногосложной, но весьма не питательной пищѣ святого Антонія?
Юлинька собралась было отвѣчать, но сконфузилась, ибо въ это время множество дѣвицъ подошли къ нашей сторонѣ и стали у самой балюстрады, глядя на мою величественную особу.
-- Да что вы съ ней толкуете, сказала мнѣ меньшая сестра:-- она эти дни стала такая недотрога, право! Вотъ спросите у дѣвицъ, видите сколько ихъ пришло разомъ. Затѣмъ Даша обратилась къ своимъ подругамъ съ такою рѣчью: -- "Не бойтесь, подходите,-- да, да, mesdames, это онъ и есть, это Иванъ Александрычь Ч--р--к--н--ж--н--к--въ -- подходите ближе, онъ мой старый другъ: глядите, какая у него фуражка. Онъ добрый, онъ знаетъ все на свѣтѣ, ему сказали, что насъ худо кормятъ... Паша, зачѣмъ ты утащила конфекты?.. Вотъ онъ сейчасъ тебя опишетъ въ книгѣ!" И такъ далѣе, и такъ далѣе.
Не оставалось сомнѣнія авторскому сердцу -- имя Ивана Ч--р--к--н--ж--н--к--ва, проникшее и во дворцы вельможъ, и въ хижины селянина (зри объявленія "Сына Отечества"), было знакомымъ, любезнымъ именемъ въ женскомъ заведеніи, мною посѣщенномъ! Неужели эти юныя, розовыя созданія (впрочемъ, не розовыя -- при такой пищѣ, да еще при обычаѣ кушать мѣлъ и грифель, назвать ихъ розовыми будетъ неправдою), неужели эти юныя созданія во цвѣтѣ лѣтъ успѣли уже ознакомиться съ моими игривыми "Замѣтками"? Или учитель словесности воспѣлъ имъ мои высокія заслуги, или классныя дамы держатъ у себя подъ подушкой двѣнадцатое изданіе "Сантиментальнаго путешествія по петербургскимъ дачамъ"? Какъ бы то ни было, я былъ предметомъ лестнѣйшаго вниманія, и не одинъ я, но и моя шапка, и мой галстухъ, и мои сапоги, и мой дорожный посохъ съ драгоцѣннымъ набалдашникомъ! Казалось, дѣвицы думали, что я, въ качествѣ великаго поэта, сейчасъ начну парить въ воздухѣ подъ потолкомъ, проглатывать стулья, декламировать изъ "Телемака" и вообще совершать нѣчто необычайное. Мнѣ отвѣчали робко и почтительно, мою протянутую руку пожимали краснѣя, на меня выглядывали изъ-за заднихъ рядовъ черезъ плечо впереди стоящей подруги. Все это было очень сладко, признаюсь тебѣ, дорогой читатель. Весело быть знаменитымъ туристомъ, очень весело. И, пожалуста, не вѣрь сочинителямъ, увѣряющимъ тебя, что оно отнюдь не весело, а даже тягостно. Врутъ всѣ сочинители, даже самые милые. Вонъ тотъ любезнѣйшій огромный поэтъ съ доброй сѣдой головою тщится увѣрить тебя, что ему очень непріятно, имѣя разстроенный желудокъ, порхать подобно огромному ночному, сѣрому мотыльку, между графинь и баронессъ, коихъ онъ будто бы терпѣть не можетъ. Не вѣрь ему, не вѣрь, читатель молодой,-- и даже читатель старый! Не для изученія нравовъ и не для излеченія хандры дѣлаетъ онъ по двадцати визитовъ въ день, толкуя объ интересныхъ вопросахъ въ родѣ того, что князь Пумперникель боленъ подагрою и что графиня Татьяна Антроповна собирается выйти замужъ за парикмахерскаго подмастерья. Умыселъ тутъ другой и всѣ мы этотъ умыселъ знаемъ! А зачѣмъ Пайковъ учоный, бросивши изслѣдованія о славянскомъ поклоненіи Ярилѣ и Чернобогу, летитъ въ маскарадъ, предварительно поужинавъ въ нашемъ клубѣ? Развлечься отъ сидѣнья надъ рукописямъ, что ли? Не вѣрь и Пайкову, любезный читатель: и профессоръ Пайковъ является въ публику за данью по части своей знаменитости! Да, пріятно быть знаменитымъ писателемъ,-- эту истину я вполнѣ узналъ въ блистательномъ женскомъ пансіонѣ, гдѣ воспитывались дочери моего эскулапа, Юлинька и Даша Шенфельтъ!
Но, какъ ни было сладко моему самолюбію въ этотъ день,-- оно все-таки не могло взять верха надъ обязанностями дружбы. Требовалось разъяснить вопросъ о томъ, точно ли дѣвицъ вышереченнаго пансіона кормятъ подошвами и щепками,-- и дѣйствительно ли маленькая Даша, дитя природы, не въ состояніи ничего ѣсть за обѣдомъ! Не задумываясь долго, я обратился съ этимъ вопросомъ ко всѣмъ моимъ юнымъ поклонницамъ и потребовалъ отъ нихъ отвѣта самаго категорическаго. Старшимъ пансіонеркамъ не понравился мой запросъ -- онѣ видимо ждали, что я заговорю о чемъ-нибудь амврозическомъ, медовомъ, благоуханно-поэтическомъ и никакъ не могли понять того, что знаменитый поэтъ способенъ интересоваться порціями не совсѣмъ свѣжей говядины! Поэтому онѣ сконфузились, опустили глазки, можетъ быть, подумали даже, что я надъ ними издѣваюся. За то, огромное большинство изъ всей группы, голодныя попрыгушки въ родѣ Даши, примкнули ко мнѣ съ невѣроятнымъ рвеніемъ. Оказывалось, что ихъ просто морили голодомъ, что говядину (и какую говядину!) давали имъ не всякій день, что начальница никогда не бывала при нихъ во время обѣда и что экономъ отъ себя иногда присылалъ немного кушанья малюткамъ, которыхъ родители искали его пріязни. Одна исхудавшая, черноглазая пиголица, лѣтъ одиннадцати, даже показала мнѣ въ своемъ карманѣ картофелину отъ вчерашняго ужина: картофелина была полу сырая!!! Оглядѣвъ картофелину, я покрутилъ головою и почувствовалъ, что на мнѣ, какъ на поэтѣ и на представителѣ гласности, лежитъ серьозная обязанность...