-- Достопочтеннѣйшія молодыя леди и синьорины -- началъ я взволнованнымъ голосомъ:-- изъ всего мною слышаннаго и усмотрѣннаго, заключаю я то, что ваши воспитатели, вашъ отвратительный экономъ и старая величавая карга, которую вы зовете maman -- поступаютъ съ вами непозволительно. Пища нужна человѣку, а дѣвицы, въ юности питающіяся плохой пищею, въ эрѣломъ возрастѣ становятся тощими, безобразными, золотушными и злыми,-- что недавно открыто первыми иностранными естествоиспытателями. Поспѣшите же избавить себя отъ такой безотрадной будущности. Мое сердце разрывается за васъ; я берусь помогать вамъ всѣми дозволенными и недозволенными средствами, но подумайте же и сами о томъ, какъ спастись отъ Башни Голода.
-- Само собою разумѣется, продолжалъ я мою рѣчь: -- что отъ дѣвицъ особенной энергіи никто требовать не можетъ. Женщина всегда готова нашумѣть и напищать за десятерыхъ,-- но чуть дѣло подходитъ къ самому-то настоящему, она упадетъ въ обморокъ или пустится бѣжать безъ оглядки. И такъ, обуздать вашего эконома невозможно, но... однако, почтеннѣйшія синьорины, сама судьба будто надъ вами сжалилась. Къ намъ идетъ человѣкъ, на котораго я разсчитываю въ настоящемъ казусѣ.
Къ нашему кружку дѣйствительно подходилъ, съ улыбкой и жестами истиннаго, хотя сѣдовласаго Тирсиса, извѣстный уже по моимъ "Замѣткамъ", Сергій Юрьевичъ, явившійся въ пансіонъ навѣстить какую-то изъ своихъ крестницъ. Сергій Юрьевичъ, говоря по правдѣ, ничто иное какъ старый сычъ, къ хорошему употребленію непригодный, на вечерахъ своихъ ужина не дающій и потому отчасти мною презираемый,-- но въ теперешнее время и Сергій Юрьевичъ могъ идти въ дѣло. Его зналъ весь городъ, онъ считался филантропомъ (эдакого скареда считаютъ филантропомъ!), и, что важнѣе, имѣлъ непреоборимыя наклонности соваться не въ свое дѣло и наблюдать за порядками въ мѣстахъ, вовсе ему неподвѣдомственныхъ. Разсудивъ все это, я привѣтствовалъ Сергія Юрьевича горячѣе, чѣмъ онъ могъ надѣяться, уступилъ ему свой стулъ, представилъ ему Дашу и Юлію, а потомъ прямехонько перешолъ къ идеѣ, меня занимавшей. "Вступитесь, наконецъ, хоть вы" -- такъ закончилъ я мою рѣчь съ представленіемъ сырой картофелины -- "вамъ всякій повѣритъ скорѣе, чѣмъ мнѣ, закоренѣлому балагуру. Или вамъ не горько смотрѣть на всѣхъ этихъ голодныхъ пташекъ?"
Старый Тирсисъ ахнулъ нѣсколько разъ,-- объявилъ, что такихъ обворожительныхъ дѣвицъ прилично кормитъ экстрактомъ изъ бабочекъ и фіалокъ, покачалъ головой, и заключилъ свои эволюціи рѣзкимъ приговоромъ; "оно гнусно, чудовищно, безчеловѣчно!-- пойдемъ немедленно и положимъ предѣлъ всѣмъ этимъ ужасамъ!"
Сопутствуемые благословеніями пансіонерокъ, мы гордо прошли чрезъ всю залу, чрезъ другую узкую комнату, чрезъ гимнастическое отдѣленіе, въ столовую комнату, гдѣ уже совершались приготовленія къ наступавшему обѣду. Двѣ дамы уксуснаго вида устремились за нами -- и тутъ-то читатель обязанъ отдать справедливость моей прозорливости: не будь со мной сановнаго Сергія Юрьевича, эти классныя дамы несомнѣнно увели бы меня въ первую пустую комнату и закололи бы вилками за мою дерзость. Но подъ эгидой моего Тирсиса, я ничего не боялся -- дамы наблюдали за нами, а побить насъ или облить ядомъ не рѣшились. И такъ мы добрались до столовой, узрѣли буфетчика, спросили его, въ которомъ часу будутъ обѣдать дѣвицы...
-- Дѣвицы будутъ обѣдать чрезъ полъ-часа, рѣзко сказала старшая изъ уксусныхъ дамъ, становясь между нами и буфетчикомъ.-- Никто не имѣетъ права быть при ихъ обѣдѣ.
-- И никто изъ постороннихъ не можетъ входить въ столовую, столь же непривѣтно дополнила подруга уксусной дамы.
Сергій Юрьевичъ какъ будто обидѣлся.
-- Однако, mesdames, сказалъ онъ по французски: -- въ мои лѣта и при моемъ общественномъ положеніи, я могу надѣ...
-- Въ кухню, Бога ради, идите въ кухню, шепотомъ твердилъ я Сергію Юрьевичу.