4 См.: Современник, 1849, No 1, отд. 3, с. 1--28. Анненков, очевидно, написал статью еще осенью 1848 г., до отъезда в Симбирск (см.: Егоров Б. Ф. П. В. Анненков -- литератор и критик 1840-х--1850-х годов.-- Учен. зап. Тартуского унив., 1968, вып. 209, с. 65), что могло каким-то образом остаться неизвестным Дружинину,
5 См.: Современник, 1849, No 1, отд. 5, с. 43--44; Дружинин А. В. Собр. соч., т. 6. СПб., 1865, с. 14--15.
6 См.: Современник, 1849, No 2, отд. 5, с. 185--187; No 3, отд. 5, с. 67--69; Дружинин А. В. Собр. соч., т. 6, с. 27--29, 63--66.
7 См.: Современник, 1848, No 7, отд. 3, с. 1--20. Ср.: Боград В. Журнал "Современник". 1847--1866. Указатель содержания. М.--Л., 1959, с. 492.
8 Сохранился цензурный экземпляр этой повести (см.: ГПБ, ф. 265, No 6).
9 Белинский Б. Г. Полн. собр. соч., т. X. М., 1955, с. 40--41.
10 Любопытно, что в третьем "Письме иногороднего подписчика..." Дружинин писал: "Эти два имени (Достоевский и Бутков. -- А. О.) как-то срослись между собою, одно из них напоминает о другом; отозвавшись о повестях г. Достоевского, нельзя умолчать о таковых же г. Буткова" (Современник, 1849, No 3, отд. 5, с. 69; Дружинин А. В. Собр. соч., т. 6. с. 66).
<...> подробностей, зато нигде растянутость не доведена до такой степени. Залетаев, выигравший карету и катающийся в ней по Невскому проспекту без устали и отдыха,1 -- его фиолетовый прислужник, весь ряд этих небритых, синих и задорных люден вроде Громотрясова, Рыловоротова и компании поневоле смешат вас, и смешат от чистого сердца. Иногда вам хочется спросить: "да откуда же автор выискал эти странные лица", -- но вы тотчас же забываете свой вопрос и смеетесь от души. Но вот повесть начинает вас уже не так занимать: она тянется и не может окончиться, лица перед вами все те же, все те же фризовые, фиолетовые и подбитые физиономии, те же Рыловоротов и Громотрясов, Залетаев по-прежнему катается по Невскому на запятках, у него тот же фиолетовый человек... Вам становится скучно, и повесть, столько раз вызывавшая вас на улыбку, оканчивается зевотою.
Говоря о статьях, преимущественно назначенных для легкого чтения, упомянем о маленьких рассказах г. Достоевского (Ф. М.) (в Смеси Отеч. Зап.), и упомянем только затем, чтобы отсоветовать автору приниматься за этот род статей. Талант автора "Бедных людей" не имеет довольно гибкости, слог его не слишком легок и игрив для этого рода, и, кроме того, его запутанность и туманность причиною, что статьи эти читаются с некоторым напряжением. Признаемся откровенно, что после "Хозяйки" мы опасались за г. Достоевского, эта повесть была до такой степени странна, скучна и непонятна, что мы видели в ней окончательный упадок таланта, окончательную решимость г. Достоевского придерживаться какого-то неслыханного и неестественного направления. Тем приятнее было нам в отделе словесности "Отечественных записок" встретить две новые повести -- "Слабое сердце" и "Рассказ бывалого человека",2 из которых убедились мы, что г. Достоевский воротился на прежнюю дорогу и говорит с нами языком понятным, напомнившим нам время его успеха, время "Бедных людей". Однако же обе указанные нами статьи во всех отношениях ниже этого последнего произведения.
Основная идея повести "Слабое сердце" очень замечательна, но ее нельзя назвать новою. Человек, взросший под гнетом нужды и несчастия, которого первая радость, первая улыбка судьбы сокрушила как тростнику,-- по есть предмет новый для нравоописателя. Иначе и быть не может: везде, где действует человек, интереснейшим предметом для наблюдения является антагонизм, несогласие его духовной натуры с жизненными событиями. На несоразмерности сил наших с потребностями и событиями зиждется целый ряд бессмертных произведений. Гамлет, Рене, Оберман,3 Онегин и Печорин -- все это члены того же семейства. Романы и повести живут подобными сюжетами. И так мысль "Слабого сердца" не в состоянии вынести на себе целого произведения,4 как это было, например, с Голядкиным, где основная идея, по рельефности своей и оригинальности, заставляла прощать актеру бледность и запутанность подробностей.5