-- Не рано ли? невольно спросилъ Викторъ Арсеньевичъ.
-- Пашенька обѣдаетъ въ одиннадцать, сказалъ полковникъ, а мы трое, если вамъ угодно будетъ раздѣлить мою трапезу, пообѣдаемъ въ два часа. Здѣсь мы живемъ по-своему. Пускай въ Петербургѣ садятся за столъ со всякимъ годомъ позже -- два часа для меня останется истинной порою трапезы. Потомъ мы выспимся не торопясь и пойдемъ къ старушкѣ. Въ шестомъ часу Пашенькины ученицы расходятся.
И, ударивъ по рукамъ, три провинціала, старые и новый, весело двинулись по крутымъ улицамъ города, къ обители амфитріона.
VII.
Послѣ обѣденнаго часа, какъ читатель можетъ догадаться, во всемъ домѣ полковника не спалъ одинъ Викторъ Арсеньевичъ, отчасти по непривычкѣ, отчасти отъ нѣкотораго волненія. Внутреннее чувство говорило, что дѣло завязывается не на шутку и можетъ принять крутой поворотъ, между-тѣмъ, какъ общіе отзывы о Пашенькѣ, отзывы такъ согласные съ его собственными предчувствіями, заставляли ждать вожделѣннаго шестаго часа чуть-ли не съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ. Старый полковникъ, утверждавшій, что вся поэзія провинціальной жизни заключается въ трехъ словахъ: жить не торопясь, рѣшительно выводилъ нашего пріятеля изъ терпѣнія. Какъ долго не кончалъ онъ своей мечты! сколько времени, даже послѣ пробужденія, лежалъ онъ на спинѣ, глядя въ потолокъ! Какъ не хотѣлось ему разстаться съ спальными сапогами! Съ какой медленностью этотъ медлитель обдумывалъ вопросъ о томъ, какого бы кислаго напитка выпить для освѣженія силъ! Викторъ Арсеньевичъ, стоя у дверей въ наглухо-застегнутомъ сюртукѣ, мысленно проклиналъ эпикурейца новыхъ временъ, даже не хотѣлъ вѣрить его слову, когда тотъ взялъ наконецъ фуражку и сказалъ: "Ну, теперь, кажется, можно тронуться". Пріятель былъ ужь у порога, когда ихъ остановилъ отчаянный голосъ судьи: "Господа! дайте же хоть одѣться по-крайней-мѣрѣ", кричалъ забытый спутникъ, высовываясь изъ отведенной ему спальни. Пришлось опять вернуться, сѣсть и выслушать маленькую диссертацію хозяина о значеніи послѣобѣденнаго сна и о томъ, какъ люди спятъ послѣ обѣда. "Въ первые свои годы" говорилъ полковникъ, къ великой досадѣ Виктора Арсеньевича, "въ первые годы человѣкъ предается этому великому наслажденію робко, глупо. Онъ спитъ сидя, при дневномъ свѣтѣ, или при огнѣ, въ креслѣ, даже на стулѣ, въ сюртукѣ и галстухѣ; просыпаясь онъ конфузится и скрываетъ свой поступокъ. Это пора ребячества. Такъ спятъ щоголи, честолюбцы, добровольные мученики и ребятишки. Потомъ наступаетъ періодъ болѣе-разумный: человѣкъ уже не дремлетъ, а вкушаетъ нѣкоторое успокоеніе; онъ гаситъ свѣчу, ложится на диванъ, пріучается замѣнять сюртукъ халатомъ, а сапоги -- туфлями. Галстухъ снимается тотчасъ послѣ обѣда. Такъ любитъ спать нашъ братъ, военный, или помѣщикъ, еще необжившійся въ деревнѣ. И наконецъ подходитъ третья пора -- пора здраваго пониманія вещей, когда субъектъ оставляетъ весь ложный стыдъ, говоритъ о высыпкѣ какъ о необходимости жизни, старается чаще обѣдать дома, послѣ обѣда уходитъ въ спальню, запираетъ ставни, ложится подъ одѣяло и, проснувшись, не можетъ дать себѣ отчета въ томъ, отдыхалъ ли онъ днемъ или спалъ ночью". Само-собою разумѣется, что судья и полковникъ давно ужь принадлежали къ третьему разряду, но и у нихъ были свои различія: первый приказывалъ класть подушки на диванъ и закрывать себя халатомъ, между-тѣмъ, какъ второй начисто ложился въ постель, подъ теплое одѣяло.
Несмотря на всѣ розсказни и долгій путь до форштата (а наши пріятели шли "медленно поспѣшая"), вечеръ еще несовсѣмъ наступилъ, когда они увидѣли передъ собой заставу и, далѣе ея, почти за чертой города, домикъ старушки В--вой. Противъ воли своей, настроенный собесѣдниками на чувства тихія и лѣнивыя, Викторъ Арсеньевичъ съ особеннымъ наслажденіемъ поглядѣлъ на безконечное снѣговое поле за городомъ, на безлиственную рощу въ сторонѣ, рощу, ужъ окутанную свѣжимъ, мягкимъ для глазъ сумракомъ, на маленькій, но бодрый домикъ Пашенькиной матери, окна котораго были слабо озарены красноватымъ отсвѣтомъ зари, предвѣщавшимъ морозное утро на слѣдующій день. На улицѣ царствовала тишина невозмутимая; домахъ въ трехъ зажглись огоньки, огонь загорѣлся и въ домикѣ В--вой, а изъ самаго строенія стали доноситься до нашего тріо звонкіе, веселые голосёнки дѣтей, хоромъ выкрикивавшихъ нѣмецкія фразы по картинкамъ: das ist eine Rose, das ist auch eine Rose. Гости постучались у двери; къ нимъ тотчасъ же вышла маленькая, сморщенная старушка въ черномъ, старушка въ родѣ сушенаго гриба, но очень-чистая и украшенная ослѣнительно-бѣлымъ чепчикомъ со множествомъ оборокъ. То была сама Анна Ѳедоровна, такъ-называемая мамаша. "Пожалуйте въ пашину спальню", сказала она, поздоровавшись съ гостями: "комната моя не свободна. Пашенька сердита и оставила дѣвочекъ лишній часъ учиться. Плутовки все перезабыли, пока она ѣздила въ Петербургъ. Сюда, направо пожалуйте, Викторъ Арсеньевичъ. Не ждала я счастія видѣть васъ въ моей избушкѣ, хоть Паша и говорила, какъ вы были съ ней ласковы дорогою".
Итакъ, нашъ добрый пріятель, подобно французскимъ героямъ прошлаго столѣтія, очутился въ спальнѣ интересовавшей его особы, для своего перваго визита. Комната милой и любимой дѣвушки -- великое дѣло: цѣлый міръ для наблюдателя, лучшая декорація для идилліи, если ея обитательница живетъ въ деревнѣ или провинціи. Боже мой! какъ свѣтло и безъ огня было въ Пашенькиной комнатѣ! какая поэтическая и безукоризненная чистота въ ней царствовала! какъ увеличивали ея объемъ бѣлизна оконныхъ занавѣсокъ, бѣлыя стѣны и бѣлые каленкоровые драпри надъ кроваткою! На всякомъ шагу пестрили ее и красили признаки того, что Пашенька считалась балованной дитятей всего города: цвѣты сидѣли въ фарфоровыхъ горшечкахъ; письменный столъ изобиловалъ блестящими бездѣлками; лампадка, теплившаяся передъ образомъ, могла назваться вещью замѣчательною по цѣнѣ и отдѣлкѣ; на стѣнахъ висѣли англійскія гравюры изъ драмъ Шекспира -- тѣ иллюминованныя гравюры черезчуръ-нѣжной работы, на которыхъ Ахиллесъ смотритъ дѣвушкой, а Коріоланъ -- хорошенькимъ офицеромъ. Такія картины въ изобиліи наподняли Петербургъ и Остзейскій Край, тому лѣтъ тридцать; ихъ до-сихъ-поръ весьма-много на станціяхъ, въ маленькихъ городахъ и даже лифляндскихъ замкахъ... Послѣ первыхъ разговоровъ о новостяхъ и разспросовъ Виктора Арсеньевича по поводу покойнаго отца Пашеньки, судья, слыша, что дѣвочки черезъ стѣну опять затянули что-то про Rosa und Rosenknospe сказалъ съ нетерпѣніемъ. "Однако нынѣшній вечеръ Прасковья Михайловна хочетъ замучить бѣдняжекъ!"
-- Да я же вамъ говорила, что она сердита сегодня, замѣтила Анна Ѳедоровна.
-- А! наша Пашенька умѣетъ сердиться? освѣдомился полковникъ.
-- Да и какъ еще! улыбнувшись сказала старуха.-- Однако, что-то позатихло. Ушли дѣвочки, Лизхенъ? спросила она уже знакомую намъ толстую дѣвочку, выглянувшую, подобно таракану, изъ-за нерастворенной двери и тугъ же спрягавшуюся безъ отвѣта.