Кондукторъ, ужь цѣлые полчаса трубившій безостановочно, наконецъ испустилъ затѣйливую финальную стретту, несомнѣнно-доставляющую людямъ гораздо-болѣе удовольствія, чѣмъ всѣ заключительные фокусы итальянскихъ арій въ оперѣ. Карета остановилась подъ стеклянными сводами петербургской конторы дилижансовъ, а Викторъ Арсеньевичъ, будто проснувшись послѣ тревожнаго, но довольно-сладкаго сна, отправился въ общую залу, слѣдомъ за другими путниками. При разборахъ бумагъ и захватываніи извощиковъ, столпившихся къ подъѣзду, пассажиры выказали всю эгоистическую вѣтренность человѣческой натуры: никто изъ нихъ не позаботился о вещахъ Пашеньки, никто не удостовѣрился хорошенько, будетъ ли на чемъ ѣхать по городу той дѣвочкѣ, которую такъ недавно всѣ покоили, чтили и лелѣяли. Всѣ дрожки были расхватаны, улица опустѣла, какъ всѣ улицы часовъ въ восемь утра; передъ подъѣздомъ конторы осталась только коляска Алексѣя Арсеньевича, присланная за братомъ къ условленному часу. Задумчиво становясь на подножку, Викторъ Арсеньевичъ примѣтилъ на троттуарѣ, въ двухъ шагахъ отъ себя, молодую сосѣдку по дилижансу, бодро тащившую свой sac de voyage и осматривавшуюся по сторонамъ. Вскричать Прасковьѣ Михайловнѣ и подойти къ дѣвушкѣ было дѣломъ одлого мгновенія. "Боже мой!" продолжалъ Самборскій, обращаясь къ ней: "да какъ же наконецъ вы дойдете до вашей тётки? Знаете ли вы гдѣ Семеновскій Полкъ? Въ эту пору, можетъ-быть, совсѣмъ не удастся найдти дрожекъ!"
Пашенька поблагодарила за вниманіе и сказала, что любитъ ходить пѣшкомъ; но, услыхавъ, что до Семеновскаго Полка по-крайней-мѣрѣ версты три, она простодушно ахнула и чуть не уронила своихъ скромныхъ пожитковъ. Тогда Викторъ Арсеньевичъ, не слушая никакихъ возраженій, посадилъ Пашеньку въ коляску, далъ нужныя приказанія кучеру и, снявъ шляпу, почтительно простился съ юной путешественницей. Въ свою очередь и дѣвушка протянула ему обѣ руки, на этотъ разъ ужь облеченныя въ пару сѣренькихъ перчатокъ. Она поблагодарила его за услугу, сказала, что онъ ведетъ себя, какъ истинно-добрый сосѣдъ, что она будетъ рада увидать его въ городѣ ***, что мамаша ея и всѣ ейные родственники почтутъ за особенное удовольствіе, если онъ, по какому-нибудь случаю находясь въ ихъ городѣ, заглянетъ къ нимъ въ домикъ. Затѣмъ она ускакала, видимо-довольная и собою, и Петербургомъ, и Викторомъ Арсеньевичемъ, а болѣе всего коляской и великолѣпными лошадьми.
"Богъ съ тобою, милая, добрая, умненькая дѣвочка!" размышлялъ Викторъ Арсеньевичъ, проводивъ Пашеньку глазами и направляя свой путь къ Гагаринской Пристани: "Богъ съ тобой, моя маленькая Пашенька! Пускай Петербургъ тебѣ понравится и пусть вынесешь ты изъ него впечатлѣніе такое же отрадное и свѣжее, какъ то впечатлѣніе, какое ты сама на всѣхъ производишь! Пускай за счастливые двѣнадцать часовъ, проведенные мною въ твоемъ присутствіи, судьба заплатитъ тебѣ цѣлой жизнью спокойствія и радости, веселаго смѣха и беззаботныхъ шалостей! Пусть всякій человѣкъ, когда-либо увидавшій Пашеньку, чтитъ и покоитъ ее такъ, какъ покоятъ и чтутъ ее сосѣди и друзья по городу; пусть скорѣй найдетъ она себѣ любящаго и твердаго человѣка, способнаго цѣнить и строго охранять доставшееся ему сокровище. Но съищетъ ли дѣвушка такого человѣка? Гдѣ водятся такіе люди? Не-уже-ли и ей прійдется современемъ утратить свои достоинства, засохнуть посреди провинціальной жизни, связать себя съ существованіемъ какого-нибудь гуляки? Пашенька и бѣдность, Пашенька и недостойный мужъ... нѣтъ, не могу вообразить себѣ этого вмѣстѣ! Еслибъ какой-нибудь волшебникъ открылъ мнѣ, что ее ждетъ будущность подобнаго рода, я отдалъ бы часть жизни за спасеніе Пашеньки, я самъ сталъ бы охранять ее, какъ отецъ... отчего же не какъ мужъ?.. Довольно-любопытно было бы, отъ нечего дѣлать, позволить себѣ подобную фантазію! Что бъ, напримѣръ, вышло, еслибъ я, отъ своей собственной персоны, началъ слѣдить за этой дѣвочкой и, хорошенько ознакомившись съ нею и полюбивъ ее прочной привязанностью, предложилъ ей свое сердце и, разумѣется, свою руку?.."
При этихъ словахъ Викторъ Арсеньевичъ внезапно уперся въ какую-то гранитную стѣнку и слегка ссадилъ себѣ колѣно о камень, съ изумленіемъ оглянувшись направо и налѣво. Онъ стоялъ у самой Невы, на Дворцовой Набережной, совершивъ болѣе чѣмъ половину дороги, и самъ не понимая отчего переходъ совершился такъ быстро. Ему казалось, что онъ не прошелъ сорока шаговъ отъ зданія конторы дилижансовъ.
"Теперь я вижу, что Пашенька дѣйствительно интересуетъ меня!" подумалъ онъ, отмѣривая огромные шаги: "вижу, вижу -- и конечно не сѣтую: подобнаго рода ощущенія даются мнѣ слишкомъ-рѣдко! Завтра, конечно, образъ моей доброй сосѣдки по дилижансу померкнетъ и забудется, но теперь онъ живъ и свѣжъ; онъ тѣшитъ меня и радуетъ! Если меня веселятъ воздушные замки, станемъ строить воздушные замки. Лучше быть глупымъ и счастливымъ, нежели считать себя мудрецомъ и лопаться отъ унынія! Положимъ, что я влюбился въ Пашеньку, въ бѣдную дочь аптекарши -- влюбился и предназначаю ее себѣ въ подруги жизни: какъ бы сталъ я дѣйствовать? Вопервыхъ, я нѣсколько мѣсяцевъ собиралъ бы свѣдѣніе объ этой дѣвочкѣ, и какъ бы тѣшился я всякимъ добрымъ о ней извѣстіемъ! Потомъ я сошелся бы съ ея семействомъ -- дѣло нетрудное: по ея же словамъ, отецъ Пашеньки занималъ какую-то должность въ нашихъ имѣніяхъ. Не выдавая себя ни однимъ словомъ, не позволяя себѣ тѣни нѣжностей и тому подобнаго, я изучилъ бы Пашеньку въ-подробности и, конечно, извлекъ бы изъ своихъ наблюденій что-нибудь одно: или увѣренность въ ея достоинствахъ, или противное убѣжденіе. Но положимъ, что дѣвочка выдержала съ честью этотъ трудный экзаменъ -- открылся ли бы я ей и тогда? Конечно, нѣтъ. Сплетни, хлопоты, проза приготовленій, удивленіе городка, слухи въ столицѣ -- все это зло и бѣда, которыхъ избѣгать надо. Наконецъ сама Пашенька должна прежде всего стать въ положеніе почетное и независимое. Я купилъ бы подъ городомъ *** порядочное имѣніе, отдѣлалъ бы его превосходно и въ одинъ прекрасный день, все еще не открывая своихъ плановъ, пригласилъ бы къ себѣ семейство дѣвушки. Неожиданно, невзначай, подготовивъ всѣ нити, до-сыта насладившись ея смущеніемъ, ея догадками, всей сладостью нечаянности и неизвѣстности..."
-- Пустынникъ! чудакъ! сквайръ Санктпетербургской Губерніи! въ это время раздалось подъ самымъ ухомъ Виктора Арсеньевича: -- съ которыхъ поръ принято въ вашемъ уединеніи ходить по комнатамъ въ шляпахъ?
Эксцентричный человѣкъ дѣйствительно находился въ залѣ своего старшаго брата. Передъ нимъ стояли его belle soeur и одна ея родственница, а самъ Алексѣй Арсеньевичъ, хозяинъ дома, собирался лобызать рѣдкаго гостя, хохоча и переваливаясь всѣмъ тѣломъ; у дверей стояли два служителя, готовые принять пальто и палку изъ рукъ помѣщика; на лицахъ ихъ играла почтительная, слабая, однако немного-насмѣшливая улыбка. Молодой человѣкъ оглянулся и разсмѣялся самъ: точно, онъ и звонилъ, и проходилъ мимо швейцара, и совершилъ всѣ повороты по лѣстницѣ, и вошелъ направо, а не налѣво, то-есть въ залу, а не въ дѣтскія комнаты; но какъ все это совершилось, онъ не могъ дать себѣ никакаго отчета. "Ха! ха! ха! ха! ха!" шумѣлъ Алексѣи Арсеньевичъ, въ присутствіи очень-близкихъ людей дозволявшій себѣ нѣкоторыя отклоненія отъ "порядочности", между-прочимъ, и громкій смѣхъ: -- "ха! ха! ха! позвольте узнать, обитатель болотистой Аравіи, какую хорошенькую дамочку изволили вы отправлять изъ почтовой конторы въ Семеновскій Полкъ на моихъ лошадяхъ?"
-- Послѣ разскажу, отвѣтилъ Викторъ Арсеньевичъ, привѣтствуя домашнихъ и освобождаясь отъ своего пальто: -- разскажу во всей подробности, потому-что мнѣ весело говорить обо всемъ этомъ. И въ деревенской Аравіи иногда происходятъ романы, что бъ ни говорили подобные тебѣ ненавистники уединенія.
-- Послушаемъ твой аравійскій романъ, замѣтилъ старшій братъ, стуча но плечу путешественника.
-- Только, пожалуйста, безъ печальнаго окончанія, прибавила belle-soeur съ несовсѣмъ-обязательною усмѣшкой.