-- Не всѣ романы печально кончаются, сестрица, замѣтить Викторъ Алексѣевичъ, пробираясь въ свои комнаты.
V.
Пробывъ въ столицѣ болѣе двухъ недѣль, эксцентричный джентльменъ сталъ собираться въ дорогу. Вообще на этотъ разъ онъ велъ себя тихо и кротко, не затрогивалъ никого изъ родныхъ, часто писалъ письма, бесѣдовалъ съ старшимъ братомъ наединѣ, и вынулъ изъ ломбарда порядочную сумму денегъ для какой-то немногосложной, но таинственной операціи. Когда наступилъ день отъѣзда, Викторъ Арсеньевичъ въ послѣдній разъ пообѣдалъ въ родномъ семействѣ и, поцаловавшись съ сестрою, увелъ своего тучнаго амфитріона въ большой зеленый кабинетъ, гдѣ оба брата усѣлись рядкомъ, закуривъ по сигарѣ. Таковъ у нихъ велся обычай при разставаньи, на долгое ли или на короткое время. Семейство Самборскихъ всегда славилось родственнымъ согласіемъ, и хотя Викторъ, съ моральной точки зрѣнія, могъ считаться антиподомъ Алексѣя, но оба они любили другъ друга сдержанною, спокойною, а вмѣстѣ съ тѣмъ истинно-братскою привязанностью. Поговорить наединѣ передъ разставаньемъ и выкурить вдвоемъ по сигарѣ, толкуя о своихъ домашнихъ дѣлахъ, было для нихъ обоихъ закономъ, привычкою, обрядомъ. Секретовъ между братьями не имѣлось никогда; жизнь обоихъ текла мѣрно и однообразно: стало-быть, подобныя совѣщанія, отличаясь благородствомъ своего происхожденія, не могли назваться очень-занимательными. Но въ день, о которомъ идетъ рѣчь, и Алексѣй и Викторъ прощались какъ-то дружественнѣе, какъ-то торжественнѣе: ихъ лица выказывали особенную заботу, смѣшанную съ проблесками теплаго чувства. Старшій братъ первый началъ говорить, и въ словахъ его, приправленныхъ обычными насмѣшливыми выраженіями, слышалось нѣчто лучшее, нежели простыя фразы. "Итакъ, милый нашъ искатель приключеній (сказалъ онъ, пожимая руку брата), ты открываешь опасную кампанію; поискъ красавицы -- предпріятіе, достойное деревенскаго сквайра! Дай Богъ тебѣ удачи и всего лучшаго, хоть я все-таки долженъ признаться въ одномъ: мнѣ пріятнѣе было бы видѣть эти поиски не въ той сторонѣ, куда они направлены."
-- И за то благодарю тебя, Алексѣй, отвѣчалъ Викторъ Арсеньевичъ: -- благодарю тебя горячѣе, чѣмъ тебѣ кажется; благодарю тѣмъ болѣе, что я встрѣтилъ участіе и доброе слово тамъ, гдѣ ждалъ одной насмѣшки, или серьёзной оппозиціи.
-- Любезный братъ, въ свою очередь началъ хозяинъ, чувствуя какое-то давно-незнакомое ему волненіе: -- любезный брать, я всегда понималъ и цѣнилъ тебя лучше, чѣмъ могъ заключать ты по моимъ разговорамъ. Я очень знаю, что ты умнѣе меня, а жизнь твоя показала, что, можетъ-быть, ты и опытнѣе. Ты моложе меня годомъ или двумя, а между-тѣмъ, я гляжу твоимъ родителемъ по наружности, тогда-какъ ты съумѣлъ прожить половину жизни не потерявъ своей молодости. Какъ ни странна и ни смѣшна для чужаго человѣка твоя привязанность къ незнакомой дѣвочкѣ, я не имѣю возможности охуждать твоихъ дѣйствій, не дождавшись ихъ результата. Во всякомъ званіи есть золотыя женщины; дѣло въ томъ, чтобъ не принять мишуры за золото. Рубль, поднятый на улицѣ тамъ, гдѣ его не ждали, тѣшитъ человѣка болѣе, чѣмъ червонецъ въ его собственномъ карманѣ -- вотъ почему твоя бѣдная дѣвочка кажется тебѣ милѣе дѣвицъ здѣшнихъ. По моему разумѣнію, искать невѣсты выгодно только въ своемъ кругу, и я сейчасъ скажу по какой причинѣ. Женщины нашего общества, дорогой Викторъ, имѣютъ тьму недостатковъ и одно великое достоинство. Онѣ воспитаны посреди довольства и этикета, стало быть, посреди тишины, неразлучной съ довольствомъ и этикетомъ. Чувство такта въ житейскихъ дѣлахъ дано имъ, и чуть-ли не имъ однѣмъ, на волю. Если ты получишь отъ нихъ любовь, эта любовь тебя не измучитъ; если холодность -- она будетъ въ границахъ; если даже ненависть -- ненависть будетъ выказана спокойно. Онѣ не внесутъ въ твой домъ пошлыхъ нѣжностей, докучнаго вмѣшательства въ твои личные интересы, безобразной ревности, нелѣпыхъ ссоръ, короче сказать: всѣхъ этихъ житейскихъ дрязгъ, для которыхъ ты не созданъ. Пересчитай всѣхъ нашихъ друзей, всѣхъ даже неблизкихъ знакомыхъ, и согласись въ одномъ: можетъ-быть, не всякій изъ нихъ назоветъ себя счастливымъ семьяниномъ, но ни одного изъ нихъ не прославятъ несчастнымъ мужемъ. Они женились на женщинахъ себѣ равныхъ и, слѣдовательно, всякій изъ нихъ est servi selon ses mérites et capacités. Представь же себѣ свое положеніе, если твоя таинственная дульцинея свяжетъ свое существованіе съ твоимъ, свои привычки съ твоими привычками, свои фантазіи съ твоими фантазіями. Въ лучшей дѣвушкѣ живетъ и не умираетъ ея дѣтство, ея воспитаніе, ея кругъ, духъ ея круга. Лучшая дѣвушка предполагаетъ съ собой родню, друзей, цѣлое сословіе лицъ, посреди которыхъ она выросла, а подойдетъ ли къ тебѣ эта родня и эти лица? Если ты захочешь оторвать жену отъ ея прошлаго, ты поступишь какъ грубый медвѣдь, и все-таки не достигнешь своей цѣли. Жена твоя совершенно-права, держась своего общества; ты болѣе чѣмъ правъ, не имѣя возможности ему поддаться. И вотъ почему, братъ, я всегда былъ противъ браковъ сколько-нибудь неравныхъ. Если ты нѣмецъ, женись на какой-нибудь Минѣ; если ты истинный помѣщикъ, ищи себѣ невѣстъ по разнымъ усадьбамъ; если ты человѣкъ замѣтный по связямъ и роду, гоняйся за женщинами, воспитанными съ тобой одинаково. Вотъ тебѣ мое простое и откровенное мнѣніе, мнѣніе непреложное до-тѣхъ-поръ, пока еще ты не совершилъ ничего рѣшительнаго; о томъ же, что на всякій твой выборъ я стану глядѣть какъ слѣдуетъ брату, я и говорить считаю лишнимъ.
Братья поцаловались и пошли къ дверямъ. Наступалъ вечеръ, и почтовыя лошади давно уже стояли у подъѣзда. "Много дѣльнаго сказалъ ты мнѣ, Алексѣй" замѣтилъ эксцентричный человѣкъ, остановясь на площадкѣ лѣстницы: "и все тобой сказанное сказано не напрасно. Повѣрь мнѣ, что я чудакъ довольно-разсчетливый, точно также, какъ ты дипломатъ самый добрый по сердцу. Я буду писать тебѣ обо всемъ, и о моей жизни въ городкѣ, и о покупкѣ имѣнія, и о наблюденіяхъ моихъ, во всей подробности. Привязанности бываютъ сильны въ моей резонёрской натурѣ, но до-сихъ-поръ ходъ ихъ бывалъ довольно-правиленъ. А теперь, на прощанье, могу смѣло сказать тебѣ объ одномъ моемъ твердомъ убѣжденіи: никакія причудливыя событія, никакія перемѣны въ моей жизни не нарушатъ между нами того добраго согласія, которое мы можемъ считать нашимъ лучшимъ богатствомъ. Если ты, толкуя о моей полуфантастической дульцинеѣ, заранѣе протягиваешь ей братскую руку, то повѣрь, что эта рука должна быть радостно принята и оцѣнена, можетъ-быть, болѣе, чѣмъ моя собственная.
Карета давно ужь скакала по ***скому шоссе, и осенній сумракъ сгущался все болѣе-и-болѣе, а Викторъ Арсеньевичъ все еще думалъ о братѣ, о смыслѣ словъ, имъ сказанныхъ, и объ умныхъ мысляхъ, такъ кстати и такъ неожиданно-выпорхнувшихъ во всеоружіи изъ головы Алексѣя. Самая рѣчь служила лучшимъ оправданіемъ доводовъ о вліяніи рода и воспитанія на натуру человѣка. Человѣкъ простаго круга и простаго званія, имѣй онъ малыя способности Алексѣя Арсеньевича, не могъ бы высказать и половины его взглядовъ, да еще и высказать такъ щеголевато. Тактъ, наглядность и врожденное родственное чувство на этотъ разъ не только замѣнили ученость и философію, но почти оправдали городскихъ болтуновъ, говорившихъ о старшемъ Самборскомъ: "О! это умнѣйшій человѣкъ" или "а! это замѣчательно-умнѣйшій человѣкъ", и даже иногда "у!! это умнѣйшій человѣкъ во всемъ городѣ!"
VI.
Трудно передать словами, а еще болѣе словами печатными, то особенное, счастливое, отрадно-успокоительное настроеніе духа, съ которымъ нашъ Викторъ Арсеньевичъ, послѣ довольно-долгаго пути и хорошаго отдыха, проснулся утромъ въ Пашенькиномъ городкѣ, подъ зеленой кровлей чистенькаго и небольшаго дома, толы:о-что нанятаго въ ***, по его распоряженію. Есть въ провинціальной жизни своя великая и еще нетронутая поэзія, поэзія, до-сихъ-поръ невысказанная нашими поэтами, нашими мыслителями, нашими толкователями изящнаго. Явится когда-нибудь, и можетъ-быть скоро явится на Руси истинный поэтъ-художникъ, который скажетъ новое ненасмѣшливое слово о поэзіи нашей великой отчизны и сдѣлаетъ ея широкое раздолье, ея зимніе и лѣтніе пейзажи, ея села и городки таръ же близкими къ сердцу читателя, какъ близки къ сердцу мыслящаго человѣка простыя чудеса ровной, болотистой, повидимому непривѣтливой Голландіи, возсозданные въ безсмертныхъ трудахъ фламандскихъ художниковъ. Многое найдетъ сообщить намъ въ своихъ вдохновенныхъ урокахъ будущій поэтъ-счастливецъ, и цѣлые міры откроются передъ нимъ тамъ, гдѣ въ настоящее время все кажется такимъ прозаическимъ, такимъ непривлекательнымъ. Ему будетъ трудъ и слава; на его долю выпадетъ много открытій, если онъ приступитъ къ своему труду съ любящимъ сердцемъ и зоркимъ глазомъ. Ему достанется изображать сладость спокойствія для человѣка съ измученной душою; ему поэзія перваго снѣга и первыхъ листовъ на деревѣ, ему тихій семейный очагъ, ему отрада нескончаемой зимней бесѣды, ему золотые плоды умнаго уединенія, ему тысячи сценъ, тысячи картинъ, тысячи драмъ, которыхъ мы еще не видимъ непросвѣтленными глазами; ему возвышенно-философская мысль о томъ, что человѣкъ долженъ быть вездѣ занимателенъ и вездѣ счастливъ, что въ области поэзіи нѣтъ привилегированныхъ уголковъ свѣта, что эта поэзія щедро разлита Богомъ всюду и всюду! Какъ жалки, какъ смѣшны покажутся свѣту, послѣ его трудовъ, всѣ наши теперешнія умствованія, наши толки о сельской скукѣ и провинціальной прозѣ, наша рутина въ пониманіи изящнаго! Тогда-то, можетъ-быть, мы поймемъ и оцѣнимъ все нескончаемое величіе двухъ лучшихъ словъ на языкѣ человѣческомъ: "Природа" и "Спокойствіе".
Викторъ Арсеньевичъ любилъ деревню и провинцію во всѣхъ видахъ и во всякое время года. Съ дѣтства онъ любовался картинами и проводилъ цѣлые дни въ галереѣ отца, состоявшей, какъ большая часть петербургскихъ галерей, изъ хорошихъ произведеній фламандской школы, съ малой примѣсью итальянскихъ картинъ самаго сомнительнаго достоинства. Для чудака, способнаго восхищаться "фламандской школы пестрымъ соромъ" (да проститъ Аполлонъ этотъ стихъ Пушкину!), казался неизъяснимо-привлекателенъ видъ городка и домиковъ съ зелеными кровлями, и тихой улицы, покрытой первымъ снѣгомъ, и ряды заиндевѣвшихъ деревьевъ въ отдаленіи, и голубое небо, свѣсившееся такъ ярко и привѣтливо надъ всѣмъ пейзажемъ. Глядя изъ окна на свою улицу и на древній замокъ, увѣнчивавшій ближайшій холмъ къ городу, Викторъ Арсеньевичъ сознавалъ, однако, что въ этомъ дѣлѣ весь ландшафтъ, всегда казавшійся ему привлекательнымъ, пріобрѣталъ особенную прелесть отъ мыслей, съ нимъ неразлучныхъ, отъ состоянія души самого зрителя. "Трудно передавать словами чужія мысли", сказалъ великій писатель; мысли же нашего пріятеля, въ-добавокъ, были такъ многосложны, такъ многочисленны! Здѣсь ранѣе, чѣмъ дальняя снѣговая поляна покроется зеленью, будетъ приведено къ окончанію то предпріятіе, которое его занимало. Здѣсь, въ одномъ изъ уютныхъ домиковъ, мелькающихъ по сторонамъ, увидитъ онъ дѣвушку, на которую ему смотрѣть такъ весело; здѣсь будетъ онъ до-сыта говорить о ней и говорить съ нею; здѣсь разъяснится главный вопросъ для его сердца и всей жизни. И во всякомъ случаѣ здѣсь, среди всей этой тишины, подъ этой зеленой кровлею, въ маленькой и уютной комнаткѣ, нашъ не-давно-скучавшій помѣщикъ чувствуетъ себя живымъ, занятымъ, отрѣшеннымъ отъ однообразія обычныхъ занятій, полнымъ новыхъ стремленій и дѣятельности несовсѣмъ-обыкновенной. Каковъ бы ни былъ исходъ предпріятія, ждала ли его удача или одно разочарованіе, Викторъ Арсеньевичъ все-таки чувствовалъ, что живетъ не даромъ, съ любовью трудится надъ чѣмъ-то увлекательнымъ, выходитъ изъ обычной свѣтской рутины, самъ создавая себѣ свой міръ и свои интересы. Такія мысли тѣшили его сердце, располагали его къ нѣжности и общительности, а потому, когда раздавшійся звонокъ прервалъ мечтанія нашего пріятеля на самомъ интересномъ пунктѣ, фантазёръ не огорчился ни мало, но съ дружеской улыбкой пошелъ встрѣчать своихъ раннихъ посѣтителей.