-- Ну посердятся, посердятся и уймутся. Что вы, собираетесь куда, что ли? прервалъ свою рѣчь Лопушниковъ, при видѣ слуги, принесшаго мнѣ пальто и шляпу.
-- Я еще не былъ въ палаццо Питти.
-- Такъ идемъ вмѣстѣ -- кстати, и я тамъ не былъ.
Остатки волосъ моихъ поднялись дыбомъ. Жить полгода во Флоренціи и не видѣть галлереи Питти! Я хотѣлъ бѣжать отъ моего гостя съ его вандализмомъ, но Лопушниковъ ухватилъ меня подъ руку и мы вмѣстѣ вышли на площадь, къ колоннѣ.
-- Ведите меня куда хотите, повторялъ онъ съ чувствомъ: -- я вамъ мѣшать не буду, я человѣкъ смирный. Это тоскливое воззваніе меня тронуло: я не почелъ себя вправѣ отталкивать добраго, безвреднаго чудака, обратившаго мою особу въ свой единственной якорь спасенія.
Лопушниковъ хорошо зналъ городъ, да и я, въ какія нибудь два дня пребыванія, успѣлъ изучить его расположеніе. Мы пришли къ рѣкѣ, перешли старый мостъ и скоро увидѣли передъ собою тотъ угрюмый фассадъ дворца, который выходитъ на площадь.
-- Я здѣсь всякое утро бываю, сказалъ мой спутникъ.
-- И не заходите въ галлерею? спросилъ я съ усмѣшкой.
-- Музыка все мѣшаетъ, отвѣтилъ на это Лопушниковъ: -- смерть люблю глядѣть, какъ смѣняется караулъ, помора да и только. Солдатъ всего штукъ сорокъ и при нихъ два хора музыки. Станутъ другъ противъ друга, точно драться собрались. Одинъ хоръ закатитъ изъ Лучіи, другой ему изъ Трубадура. Тотъ ему деретъ изъ Пророка, этотъ изъ Травіаты. Старый караулъ на это изъ Нормы, новый давай лупить изъ Семирамиды. Дуютъ себѣ больше часу, такъ и время пропустишь. Да вотъ кстати идетъ смѣна,-- хотите прослушать?
Но я отказался отъ воинственнаго зрѣлища и съ бьющимся сердцемъ вошолъ въ чертоги, наполненные вѣковыми сокровищами. И Лопушниковъ двинулся за мною, хотя на первыхъ порахъ поведеніе его въ галлереѣ оказалось почти предосудительнымъ. Онъ не обращалъ никакого вниманія на самыя удивительныя картины,-- за то, чуть гдѣ мелькала обнаженная нимфа, или Венера собирающаяся купаться, онъ стремглавъ кидался въ ту сторону, толкалъ посѣтителей и знаки одобреніи перемѣшивалъ такими замѣчаніями: "Экая тетёха! всѣмъ бы хороша, да только рыжая! И зачѣмъ они только рыжихъ рисуютъ? Тьфу ты, какіе глаза плутовскіе!" Но мало помалу торжественная тишина дворцовыхъ залъ, съ ихъ потускнѣвшимъ блескомъ и прохладою, спокойныя и внимательныя лица посѣтителей, ничѣмъ не стѣсненныхъ, но исполненныхъ приличія, отрезвили нашего соотечественника. Онъ былъ не глупъ по природѣ и легко понялъ, что не изъ моды, не изъ каприза эти гости говорятъ шопотомъ, а сторожа ходятъ на ципочкахъ и боятся чѣмъ нибудь заявить свое присутствіе. За тѣмъ Лопушниковъ сообразилъ, что если эти незнакомые ему люди наслаждаются созерцаніемъ чего-то, то нѣтъ никакой разумной причины и ему, праздному чужеземцу, считать себя неспособнымъ къ наслажденію. Всякій разъ, когда мнѣ приходилось особенно долго застаиваться передъ какой побудь картиною, справа отъ меня, осторожно и тихо, становилась толстенькая фигура спутника и его глаза брали одно направленіе съ моими глазами и во взглядѣ его не сказывалось ни утомленія, ни недоумѣнія. Одинъ только разъ, передъ одною изъ самыхъ наивныхъ мадоннъ до-рафаэлевскаго періода, сдѣланной въ видѣ большого русскаго складня, Лопушниковъ подумалъ, не морочу ли я его, и поддался сомнѣнію. Онъ кашлянулъ и хотѣлъ что-то сказать, но остановился. Мое созерцаніе продолжалось долго, очень долго, и наконецъ поразило спутника такъ, что онъ не удержался. "Воля ваша,-- а вѣдь такъ пишутъ и въ Суздалѣ", произнесъ онъ тихо и недовѣрчиво.