Мы были одни въ залѣ и сердце мое еще было полно впечатлѣніемъ, произведеннымъ на него наивной граціей великаго мастера. Я посадилъ Лопушникова на стулъ и сталъ ему разсказывать, когда и кѣмъ наиисана была мадонна, напоминавшая ему Суздаль. Немногими словами передалъ я ему исторію кроткаго монаха, проводившаго ночи въ молитвѣ, передъ началомъ каждой задуманной имъ картины, преданія о видѣніяхъ, посѣщавшихъ его за работою и пытался растолковать, какими путями цѣлый океанъ любви и умиленія, наполнявшій душу художника, сказался въ его трудѣ, помимо страннаго рисунка и ребяческихъ подробностей. Разсказъ мой занялъ Лопушникова и хотя не помогъ ему раскусить красоту древней мадонны, но отчего то спутникъ мой сталъ какъ-то довольнѣе, сосредоточеннѣе. Тихо на цыпочкахъ прошолъ онъ остальныя замы, замѣнивъ русское удальство полнымъ смиреніемъ. "Очень хорошо здѣсь", повторилъ онъ нѣсколько разъ. Кто-то указалъ ему записку, прибитую къ стѣнѣ проходного корридора: въ запискѣ этой значилось, что прислугѣ строжайше запрещается надоѣдать посѣтителямъ, разсказывать содержаніе картинъ и чѣмъ нибудь дѣлать свое присутствіе стѣснительнымъ; ознакомившись съ ея содержаніемъ, Лопушниковъ изъявилъ восторгъ неописанный. "Вотъ это благородно! вотъ это вѣжливо!" возглашалъ Лопушниковъ: "а я думалъ, что чуть я войду сюда, меня схватятъ, начнутъ терзать, говорить со мною, водить меня насильно, сѣсть не позволятъ..." Однимъ словомъ, когда осмотръ галлереи кончился, мы вышли на улицу оба въ самомъ свѣтлѣйшемъ расположеніи духа.
Жаръ стоялъ страшный, желудокъ требовалъ пищи; но Лопушниковъ не тяготился солнцемъ, не мечталъ объ обѣдѣ и сопровождалъ меня по городу, толкуя о старинныхъ художникахъ и припоминая видѣнныя имъ въ Петербургѣ картины. "Нѣтъ, я вижу, что итальянцы не ярыги", повторилъ онъ разъ десять и вдругъ, схвативъ меня за руку, круто перемѣнилъ предметъ разговора, сказавши: "да вы меня совсѣмъ не слушаете! куда это вы заглядѣлись?"
Я дѣйствительно заглядѣлся, да и было на что заглядѣться! Живописецъ съ талантомъ далъ бы дорого, чтобъ создать что нибудь подобное сценкѣ, на которую мы натолкнулись нечаянно. Передъ нами на древней улицѣ, совершенно опустѣвшей по случаю часа сьесты, видѣнъ былъ крошечный садикъ съ сквозной рѣшоткою и открытыми воротами. Не болѣе десяти старыхъ деревьевъ росло въ немъ, но они были роскошны и тѣнисты. Небольшой фонтанъ, давно испорченный, журчалъ въ уголку, неровными струйками падая на камень. Въ пяти шагахъ отъ насъ, въ тѣни, стояла маленькая, курносая, смуглая дѣвочка, съ большимъ ртомъ, бѣлыми зубами и глазами въ родѣ угольковъ. Она хохотала, хватаясь за бока и выгибаясь всѣмъ тѣломъ; звонкій смѣхъ ея радовалъ сердце, хотя Лопушниковъ, по обычаю многихъ русскихъ, подумалъ, что смѣются надъ нимъ и принялъ сердитую позу.
Но не я и не мой спутникъ были причиною веселости дѣвочки. Въ открытыхъ воротахъ сада стоялъ ея братъ (судя по сходству лицъ), мальчикъ лѣтъ десяти, въ уморительномъ нарядѣ училищъ, состоящихъ подъ надзоромъ духовенства. Видно было, что онъ отданъ въ школу недавно и въ первый разъ приходитъ домой во всемъ блескѣ новенькой чорной сутаны, чорныхъ чулокъ, чорнаго пояса и чорной огромнѣйшей шляпы съ загнутыми полями, à la донъ Базиліо. Ребенокъ разсчитывалъ на удивленіе домашнихъ, на похвалы наряду, поза его хранила еще остатокъ самодовольствія, но хохотъ сестры окончательно его оскорбилъ и сконфузилъ. Онъ стоялъ, опустя руки, не зная разсердиться ему или заплакать, а шалунья сестра, примѣтивъ насъ за оградою, вся запыхавшись кинулась за ворота, схватила меня за руку, подтащила къ своему гостю и, почти въ безпамятствѣ отъ хохота, закричала: "смотри, смотри сюда, вотъ падре, вотъ нашъ падре, ecco il padre nostro! " Затѣмъ она упала на каменную скамейку, закрыла лицо руками и хохотъ ея раздался еще звонче.
Я не могъ досыта насладиться зрѣлищемъ, передъ которымъ для меня поблѣднѣли всѣ жанры Штернберга, Ахенбаха и Леконта. И Лопушниковъ понялъ красоту сцены, вошолъ въ садъ, потрепалъ по плечу маленькаго падре, и затѣмъ съ быстротою лани перебѣжалъ улицу и вошолъ въ домъ наискось. Въ домѣ, какъ я сообразилъ послѣ, было нѣсколько лавокъ и кандитерская. Дѣвочка еще не перестала хохотать, а мой туристъ уже успѣлъ опять войти въ садъ съ цѣлой ношей конфектъ, пирожковъ и вишень. Падре, увидавъ лакомства, позабылъ свой гнѣвъ, ущипнулъ сестру, надѣлъ свою шляпу ей на голову, и черезъ минуту мы всѣ уже сидѣли на скамьѣ, подъ лавровымъ деревомъ, разговаривая и завтракая. И долго спустя, послѣ завтрака, описаннаго мною,-- на холодномъ сѣверѣ, съ прежней живостью, представляется мнѣ сцена, только что разсказанная мною, и до сей поры не испытывалъ я ни одной горькой минуты, которая бы не исчезала при одномъ воспоминаніи о знойномъ днѣ, фонтанѣ между деревьевъ, звонкомъ дѣтскомъ смѣхѣ и сконфуженномъ мальчикѣ à la донъ Базиліо...
Однако я собрался говорить о Жакѣ Лопушниковѣ, и, вмѣсто того, рисую перомъ картинки, какія встрѣчаются на флорентинскихъ улицахъ. Впрочемъ, исторія остается не долгая. Вечеромъ я познакомилъ новаго пріятеля съ моими друзьями, изъ которыхъ многіе умѣли ревѣть козломъ и любили картины, но на этотъ разъ это не послужило помѣхою. Мы поѣхали въ Праголино любоваться пятисотлѣтнимъ садомъ, срисовали каменнаго гиганта тамъ находящагося, и, какъ слѣдуетъ молодымъ людямъ отъ сорока до шестидесятилѣтняго возраста включительно, вели себя очень чинно до часа возвращенія. Но это возвращеніе!... Эта теплая майская ночь, холмы, затопленные луннымъ свѣтомъ, стада фосфорическихъ мухъ, садившихся намъ чуть не на носъ, бѣлыя ограды виллъ, черезъ которыя свѣшивались гроздія розановъ въ полномъ цвѣтѣ, эта непреоборимая потребность быть счастливымъ и кричать про свое счастіе, это подергиваніе ногъ на пляску, поползновеніе запѣть козлинымъ голосомъ, хотя бы передъ всей собравшейся Европою -- чудныя минуты ребячества, кто васъ перескажетъ и опишетъ! Мы дали серенаду какой-то старой госпожѣ, обругавшей насъ несказанно, и даже вынесшей на балконъ какую-то посудину гнуснаго вида, чтобъ облить изъ нея музыкантовъ; мы нѣжно познакомились съ какими-то пѣшеходами, впослѣдствіи оказавшимися лицами прикосновенными къ полиціи; мы не могли усидѣть въ коляскахъ и шли пѣшкомъ до того, что выбились изъ силъ, кинулись на траву въ изнеможеніи и все-таки пѣли suoni la tromba ed intrepido, дрыгая ногами въ воздухѣ, пьяные въ трезвомъ видѣ, дѣти съ сѣдыми и плѣшивыми головами. Къ счастію, между нами былъ одинъ молодой человѣкъ, съ обширнымъ голосомъ и изящной манерой пѣнія; онъ остановился возлѣ загороднаго палаццо К... и, глядя на луну, спѣлъ арію изъ Донъ Пасквале com'e gentil такъ, какъ ее никто не споетъ на театрѣ. Это нѣсколько образумило насъ и дало отойти нашимъ растрепаннымъ ощущеніямъ. Хороша итальянская ночь въ половинѣ апрѣля!... Такая истина одна могла занимать насъ и мы признали благодѣтелемъ того, кто провозгласилъ ее такъ звонко, такъ музыкально.
Лопушниковъ вмѣстѣ со мной дошолъ до гостинницы. "Я счастливѣйшій человѣкъ въ мірѣ", сказалъ онъ, прощаясь со мною. "Нѣтъ земли подобной Италіи. Итальянцы не свиньи, а боги, только богамъ и можно жить въ такомъ краѣ".
Я худо спалъ ночь и отъ усталости часто просыпался. Въ полудремотѣ слышалъ я стукъ подъѣзжавшихъ экипажей, говоръ и бѣготню въ гостинницѣ. Заспался я такъ, что Ыедерико счелъ долгомъ освѣдомиться, не случилось ли со мной какого бѣдствія.
-- А бѣдный синьоръ russo, сказалъ онъ подавая чай и завтракъ: -- повѣрите ли, приходилъ въ корридоръ и плакалъ. Смотрите, сколько денегъ далъ на прощанье. И онъ вынулъ изъ кармана цѣлую горсть серебра, довольно крупнаго.
-- Какъ -- на прощанье? спросилъ я: -- уѣзжаетъ онъ что ли?