-- Povero signor Giacomo! вздыхая сказалъ служитель.-- Двѣ русскія принчипессы пріѣхали ночью -- жена должно быть -- е la mamma sua. Какъ ужь онѣ его ругали все утро!...
Но тутъ кто-то зазвонилъ отчаянно. Дверь не была замкнута, Лопушниковъ толкнулъ ее,-- вошолъ и кинулся въ мои объятія.
-- Прощайте, другъ мой, прощайте, добрый сосѣдъ, кричалъ онъ, цалуя меня стократно.-- Видно, не судьба намъ веселиться: жена съ тещей везутъ меня въ Киссингенъ. Къ нѣмцамъ увозятъ меня, къ нѣмцамъ бездѣльникамъ! Ихъ подруга, графиня Пристицкая, изволите видѣть, нашла, что всѣ люди хорошаго тона нынче въ Киссингенѣ! Видите, какова моя судьба -- почти годъ жить въ Италіи и только одинъ день, послѣдній день, провести въ ней, какъ слѣдуетъ... Господи, Господи! за что вся эта бѣда на меня валится?... Гдѣ я найду такихъ людей, какъ ваши товарищи? Гдѣ можетъ быть что нибудь подобное Италіи? И зачѣмъ я познакомился съ вами,-- зачѣмъ я такъ веселился вчерашній вечеръ?!...
И бѣдный туристъ кинулся на диванъ, живою картиною раздирающей душу горести. Но ему и посидѣть у меня не дали. Въ комнату вошелъ высокій курьеръ нѣмецкаго вида, не поклонился мнѣ, довольно презрительно поглядѣлъ на Лопушникова и сказалъ ему, что лошади готовы, а дамы садятся въ экипажи. Мнѣ стало такъ горько за недавняго знакомца, что я прикрикнулъ на курьера, сквернымъ нѣмецкимъ языкомъ спросивши, какое право имѣетъ онъ входить безъ доклада въ чужія комнаты? Нѣмецъ, свирѣпый лишь съ беззащитными, тотчасъ же ушолъ, но слышно было, что онъ помѣстился у порога. На Лопушникова напала отчаянная рѣшимость.
-- Я не поѣду съ ними, сказалъ онъ, вскакивая съ дивана.-- Довольно меня мучили жена съ тещей. Чортъ съ ними! У меня есть деньги. Я не хочу никуда изъ Италіи. Я буду итальянцемъ. Пріютите меня, я не хочу съ вами разставаться. Я не поѣду въ Киссингснъ, не поѣду, не поѣду... и скажу имъ это, пусть онѣ лопнутъ съ досады!... Съ этимъ словомъ гость мой выпрыгнулъ изъ моего нумера -- курьеръ, чуть сдерживая обидную усмѣшку, медленными стопами пошолъ за нимъ по корридору. Мы жили въ разныхъ этажахъ и я не знаю, что происходило въ аппартаментахъ Лопушникова, но, по всей вѣроятности, его натискъ пламенный наскочилъ на отпоръ суровый. Прошло съ полчаса и, не слыша стука экипажей, я началъ было думать, что мой другъ одержалъ хотя временную побѣду, какъ у подъѣзда раздались женскіе голоса, говоръ прислуги, а вслѣдъ за тѣмъ -- два тяжело нагруженные дормеза загремѣли по мостовой такъ, что тонкія стѣны отеля стали колыхаться.
Вслѣдъ за тѣмъ Федерико явился прибирать завтракъ.
-- Ну что? спросилъ я его не безъ любопытства.
-- Увезли! отвѣчалъ онъ съ сожалѣніемъ. Оі me! ай, ай! какъ ругали бѣднаго синьора! Коли въ вашей землѣ всѣ принчипессы такія, нехорошо, очень нехорошо. И прислугѣ не дали ни паола. Ай, ай, какія злыя принчипессы!
ЭПИЗОДЪ ТРЕТІЙ -- ТУРИСТЪ ВЕЛИЧАВЫЙ.
Берлинъ. Августъ 18.. года.