Опять желѣзная дорога! Опять кондукторы, уподобляющіеся фельдмаршаламъ, опять свистъ, опять торопливо проглоченныя котлетки, засѣдающія въ горлѣ чѣмъ-то въ родѣ скребницы, опять суматоха, сладковато-зловонный дымъ угля, запахъ сигаръ почти столь же зловонныхъ, станціи съ ихъ безотраднаго вида комнатами, а по временамъ со злостными таможенными досмотрщиками! И опять приключеніе съ русскимъ! На сей разъ семейство препочтеннаго графа Антона Борисыча, и самъ онъ, старецъ съ благоуханными сѣдинами -- имѣютъ быть предметомъ моего пѣснопѣнія въ прозѣ.
Изъ всѣхъ мѣстъ, наиболѣе мною ненавидимыхъ -- далеко впереди стоятъ модныя минеральныя воды въ родѣ Баденъ-Бадена, Эмса, Киссннгена, Карлсбада и многихъ другихъ. По правдѣ сказать, въ этихъ пандемоніумахъ людского чванства я никогда не лѣчился и показывался тамъ лишь на минуту, съ ожесточеніемъ во взорѣ, но тѣмъ не менѣе я ихъ хорошо знаю! Они на столько же мнѣ мерзки, на сколько прекрасенъ какой-нибудь тихій савойскій, германскій, швейцарскій городъ, съ цѣлительными ключами, утонувшій между мѣловыхъ горъ и глубоко презираемый горделивыми паціентами. Въ савойскомъ городкѣ нѣтъ ганноверскихъ дипломатовъ, французскихъ фельетонистовъ, австрійскихъ сановниковъ, вальдскскихъ полководцевъ, португальскихъ грандовъ, піаниста Вурстмана и русскихъ дамъ, взирающихъ на всякаго имъ непредставленнаго смертнаго такимъ взоромъ, который говоритъ: А ты, жалкій смердъ, какъ смѣешь попадаться мнѣ на встрѣчу? Стражи, отведите этого преступника за ближайшую виллу и тамъ умертвите! Вообще горделивость нашихъ милыхъ соотечественницъ на нѣмецкихъ водахъ превышаетъ всѣ предѣлы правдоподобія. Въ Парижѣ, въ Лондонѣ, напримѣръ, онѣ ведутъ себя не только прилично, но даже подобострастно; имъ такъ и кажется, что съ жителями такихъ громадныхъ градовъ шутить нечего, что тутъ за всякій дерзкій взглядъ произойдетъ немедленная расправа,-- за то гдѣ-нибудь въ небольшомъ городкѣ, между блестящей толпою, подъ эгидою лихтенштейнскихъ своихъ поклонниковъ "ого! го!" какъ говоритъ Гоголь.
Понятно, послѣ всего сейчасъ прописаннаго, что заглянувши въ городъ Гомбургъ, гдѣ требовалось выручить одного собрата, продувшаго свой послѣдній оболъ на тамошней рулеткѣ, я велъ себя хуже гейневскаго Атта Тролля. День мой прошолъ въ рычаніи и брани съ трактирнымъ хозяиномъ, который думалъ было ко мнѣ подольститься, сказавъ, что у него остановилось много знатныхъ иноземцевъ, comtesse Пиницки изъ Россіи, Фюрстинъ Пукъ изъ Мюнхена, баронесса Дрекъ изъ ... но хозяину не удалось договорить рацеи -- еще моментъ, и онъ въ ужасѣ бѣжалъ по корридору, воздѣвъ руки къ небу. Грубость моя и суровое слово, сказанное хозяину, поселили ко мнѣ глубокое уваженіе во всей прислугѣ,-- должно быть, оно такъ на водахъ и надобно. Швейцаръ дѣлалъ мнѣ такой салютъ булавой, что я отстранялся въ испугѣ, офиціанты сгибались до земли, медхенъ Луиза въ моемъ присутствіи трепетно опускала голубые глазки, словно приговоренная къ смерти. Но все это меня не смягчало -- я вытребовалъ къ себѣ проигравшагося русскаго, встрѣтилъ его какъ послѣдняго нетрезваго сапожника, уплатилъ его счоты, попрекалъ его цѣлый часъ и немедленно увезъ изъ города, придерживая рукой за правую фалду, чтобъ еще болѣе оскорбить, запугать и унизить бѣднаго любителя рулетки.
Гомбургъ, какъ всѣмъ извѣстно, недалеко отъ желѣзной дороги; межетъ быть, теперь даже и соединенъ съ нею, прахъ его знаетъ! Конечно, не я поѣду въ этомъ удостовѣряться! Какъ бы то ни было, а прошло весьма немного времени послѣ моего тріумфальнаго выѣзда, съ фалдой товарища въ рукѣ -- и уже мы были на амбаркадерѣ, брали билеты, коверкая нѣмецкій языкъ самымъ безжалостнымъ образомъ. Все было покончено, второй звонокъ раздался,-- я выпустилъ фалду бѣднаго друга, сталъ ногой на подножку вагона... и вдругъ, по ропоту отъѣзжавшей толпы, чуткое мое сердце догадалось о чемъ-то необыкновенномъ и требующемъ всей моей наблюдательности. Галлерея передъ вагонами была очень тѣсна и наполнена пассажирами, прислугой, дорожными мѣшками; казалось, тутъ негдѣ было пройти лишнему таракану -- и чтожь! внезапу, какъ гласится въ старинныхъ книгахъ, пассажиры прижалась по стѣнкамъ, мѣшки нырнули куда-то, словно объяты ужасомъ, и въ толпѣ образовался широкій путь, открытая дорога, по которой трое римскихъ тріумфаторовъ могли идти рядомъ, не страшась ничьего нечистаго прикосновенія. Кого это боги несутъ въ нашъ поѣздъ? подумалъ я съ замираніемъ сердца -- перваго министра книпгаузенскаго?-- Сулука, изгнаннаго изъ своей имперіи?-- семидесятилѣтнюю танцовщицу Реликъ, волшебницу мюнхенскаго театра? Или презнатная, свѣтлопрозрачная кайоннисса фонъ-Троммельспфердъ, сіяющая въ "Готскомъ Альманахѣ", взяла отдѣльный вагонъ для своей персоны, имѣющей видъ сухой черносливной ягоды? Сомнѣнія мои были недолги, ожиданіе скоро кончилось. На широкомъ пути показался сперва курьеръ самаго наглаго вида, за курьеромъ бѣжалъ какой-то лакейскаго вида старичокъ; ходячее олицетвореніе подобострастія -- а за тѣмъ, величественно выступая, разливая кругомъ себя запахъ резеды, геліотропа и паччули, шли, словно проглотивши три аршина, высокоименитый графъ Антонъ Борисовичъ, дорогая половина его, графиня Татьяна Антроповна и въ трепетъ повергающая жалкихъ смердовъ племянница ихъ, баронесса Ида Богдановна.
Боже мой! взываю я и теперь, отъ всей полноты истиннаго чувства, Боже мой, какъ только шли эти три особы!!! Казалось, что самъ помостъ подъ ихъ ногами льетъ радостныя слезы унижонной преданности, а небо нарочно помрачаетъ свой ясный ликъ, считая за неприличіе казаться слишкомъ свѣтлымъ передъ такими грозными персонами. Все собраніе пассажировъ цѣнѣнѣло и отъ сознанія своего ничтожества готово было укрыться другъ за друга. Подобострастный старичокъ (подчиненный Антона Борисыча чиновникъ) казалось, таялъ и говорилъ намъ, зрителямъ: "да падайте же ницъ, дерзкіе негодяи, да цалуйте же, неистовые волтеріанцы, хотя край одежды у графини!" Такъ какъ, однакоже, ницъ никто не упалъ покудова, то старичокъ окинулъ насъ гнѣвнымъ окомъ и кинулся отворять дверцы одного изъ вагоновъ. Но руки старца дрожали, слабые ихъ пальцы не имѣли силы отвернуть массивной задвижки.
"Кондукторъ! кондукторъ!" кричалъ онъ голосомъ преступника, молящаго о пощадѣ.
Курьеръ дерзостнаго вида положилъ предѣлъ этой сценѣ. Съ усмѣшкой безграничнаго презрѣнія, онъ отодвинулъ старичка отъ дверецъ, щолкнулъ задвижкой, открылъ дверь, ловко подсадилъ Антона Борисыча и женщинъ, отдалъ билеты подоспѣвшему кондуктору, сказалъ ему "все отдѣленіе ", и гордо покачиваясь, направился къ намъ, смердамъ, еще не опомнившимся огъ высокаго зрѣлища.
Такое начало путешествія (а намъ предстояло лупить до самаго города Берлина) обѣщало кое что хорошее. Подъ вліяніемъ новыхъ впечатлѣній, я смягчилъ обращеніе мое съ проигравшимся путникомъ, даже потщился свои прежнія, немного рѣзкія съ нимъ объясненія загладить дружелюбною шуткою. Еще съ нами сидѣлъ пруссакъ, ужасно любившій Россію, отчасти понимавшій по русски и даже, по его словамъ, переводившій на нѣмецкій языкъ русскихъ патріотическихъ поэтовъ. Впослѣдствіи открылось, что онъ пописывалъ статейки въ "Новую Прусскую Газету", изъ которой покойный г. Булгаринъ питалъ столбцы своей благоуханной "Пчелки". Нѣмецъ, о которомъ идетъ рѣчь, такъ и осыпалъ насъ любезностями; по его словамъ, всякій русскій и всякій пруссакъ все равно, что родные братья, весь міръ -- одна дрянь передъ ними. "Недаромъ Руссъ и Пруссъ и имя имъ дано!" проговорилъ онъ неоднократно со слезами умиленія. На такое лестное для моего патріотическаго чувства извѣстіе и я счолъ долгомъ отозваться какъ слѣдуетъ.
-- Совершенная ваша правда, либеръ герръ, сказалъ я, хлопнувъ пруссака по животу:.-- руссъ вовсе пожелаетъ умерщвлять прусса, и пруссъ, по всей вѣроятности, менѣе думаетъ о руссѣ нежели и о жителяхъ Нука-Гивы. Злиться намъ другъ на друга не за что, да и цаловаться нѣкогда; у всякаго своихъ собственныхъ дѣлъ по горло. Если наши отцы когда-то вмѣстѣ били Наполеона, за то ихъ отцы и дѣды при Фридрихѣ расточали другъ другу самые яростные подзатыльники. А главное, все это было очень давно и никто ничего этого не помнитъ. Вотъ вамъ и вся моя международная философія, а въ залогъ объясненія вашего, примите отъ меня сію довольно порядочную сигару, ибо ваша распространяетъ запахъ какой-то нехорошій!
Пруссакъ немного поморщился отъ моихъ политическихъ воззрѣній, но сигару принялъ и съ удовольствіемъ курилъ до слѣдующей станціи. На станціи была маленькая остановка, часть пассажировъ вышла, чтобъ расправить ноги; вышелъ и Антонъ Борисычъ, подозвалъ къ себѣ подобострастнаго старичка, велѣлъ дать себѣ огня и сталъ раскуривать какую-то драгоцѣнную регалію. Тутъ же подвернулся и мой проигравшійся спутникъ изъ Гомбурга (къ чему скрывать имена, читатель уже узналъ въ немъ веселаго голяка Антоновича), подвернулся и, видя огонь, сунулся со своей скверно-свернутой папироской подъ самый носъ Антона Борисмча. Изъ моего окна я увидѣлъ и услышалъ, какъ Антоновичъ попросилъ огня, какъ сановный соотечественникъ молча показалъ ему на буфетъ и, не давши огня, отвернулся, какъ старичокъ, отъ ужаса позабывшій, что онъ въ Германіи, отчаянно залепеталъ по русски: "это дерзость, это ужасно!-- такую особу... съ папироской, требовать огня!-- вы забылись, государь мой! забылись!!!"