Городъ Безансонъ. Іюль 18.. года.
Для чего именно пріѣхалъ я въ городъ Безансонъ, того я и самъ не знаю,-- но всей вѣроятности для той же потребности, которая заставила моего добраго друга Пайкова провести прошлое лѣто въ Травемюнде, гдѣ, какъ увѣрялъ онъ меня, жить очень пріятно: совершенно какъ на Чорной рѣчкѣ. Мнѣ хотѣлось поглядѣть на французскую глушь, на провинцію современной Галліи -- и признаюсь откровенно, она мнѣ не совсѣмъ понравилась. Еслибъ мнѣ предложили выборъ между двумя изгнаніями: въ городъ Сапожокъ, или въ какой нибудь chef lieu французскаго департамента, я бы выбралъ Сапожокъ, сознаюсь, не краснѣя. Въ Сапожкѣ, по крайней мѣрѣ, люди живутъ, не проклиная своей судьбы, ѣдятъ плотно, спятъ послѣ обѣда и не порываются никуда вдаль -- ни на торцы Петербурга, ни къ рытвинамъ мостовыхъ московскихъ. Французъ же, обитающій въ провинціи, клянетъ весь міръ, убиваетъ себя тоской по Парижѣ, да сверхъ того, такъ какъ по натурѣ своей онъ едвали не первый скаредъ въ Европѣ, то ни на счетъ ѣды, ни относительно выпивки (что за подлое слово приписываетъ на поляхъ моей рукописи аристократъ Симонъ Щелкоперовъ), ни въ отношеніи другихъ дружескихъ увеселеній -- въ товарищи онъ не годится. Скукою, его самого снѣдающей, французъ преисполняетъ всѣ свои провинціальные города, которые, надо сознаться, не взирая на нашъ патріотизмъ,-- и красивѣе и чище нашихъ городовъ, не только уѣздныхъ, но и губернскихъ. Скука эта такъ велика, что она портитъ и голубое небо, и виноградники, и веселые бѣлые домики съ высокими кровлями; она сразу, словно обухомъ по головѣ, поражаетъ всякаго пріѣзжаго и гонитъ его прочь, безъ оглядки. Мою богатырскую веселость трудно сломить, но и она едва ли бы устояла противъ соблазновъ города Безансона, еслибъ въ городѣ этомъ мнѣ не удалось отыскать нѣкоего великаго философа, съ которымъ я поставляю себѣ въ необходимость теперь же познакомить моего читателя.
Дѣло происходило такимъ образомъ. Я гулялъ за чертой города, утромъ, покуривая зловонную сигару и поглядывая на загородные домики около дороги. Одинъ изъ домиковъ этихъ поразилъ меня, если не красотой своею, то оригинальнымъ своимъ устройствомъ. Обличитель-поэтъ Копернаумовъ, сочиняя какое нибудь мрачное стихотвореніе съ проклятіями на родъ людской, могъ бы, въ порывѣ мизантропическаго азарта, разбить весь домъ въ куски, нѣсколькими ударами своей толстой палки. Домъ имѣлъ три окна, двѣ колонны съ фронтономъ и башню, немного поболѣе тумбы, на какой ставятся часы или вазы въ гостиной. Около дома, за сквозной рѣшоткою шаговъ въ десять длины, тянулся садъ; въ немъ было счотомъ четыре дерева, Венера милосская изъ выкрашенной жести, кегли, десять цвѣточныхъ кустовъ и бесѣдка съ винограднымъ трельяжемъ; войти въ бесѣдку можно было неиначе, какъ согнувшись въ три погибели. Центромъ всего великолѣпія, красовался фонтанъ посреди сада, онъ билъ на аршинъ высоты и его струи изливались въ бассейнъ, освѣжая плавающихъ тамъ двухъ золотыхъ рыбокъ. У фонтана, на стулѣ, сидѣлъ старецъ мудраго вида, медленно попивавшій какую-то жидкость, имѣвшую сходство съ мыльною водою,-- конечно я, хорошо зная французскія привычки, понялъ, что мыльный напитокъ есть абсентъ, разбавленный водою. Лицо мудраго старца показалось мнѣ знакомымъ,-- сверхъ того оно поразило меня тѣмъ, что на немъ не было и примѣтъ тоски, обычной для француза, разлученнаго съ Парижемъ. Вмѣсто тоски безплодной, на немъ сіяло самодовольство, глубокое спокойствіе, и, какъ я уже сказалъ, высокая мудрость. Примѣтивъ постороннее лицо за сквознымъ заборомъ, старецъ поставилъ свой стаканъ около бассейна и поднялъ голову. Глаза наши встрѣтились.
-- M-r Тюлипъ! вы ли это? вскричалъ я съ изумленіемъ.
Старецъ подошелъ къ забору.
-- Простите меня, благородный незнакомецъ, знающій мое имя, сказалъ онъ съ достоинствомъ.-- Простите меня, но я не не могу себѣ припомнить лица вашего.
-- А Петербургъ! а кривая m-me Кюнегондъ, у которой вы отвертывали такіе дивные танцы! проговорилъ я радостно.
-- Если я не ошибаюсь, отвѣтилъ мнѣ старецъ, вы тотъ англичанинъ, который толкнулъ меня съ лѣстницы и едва не лишилъ жизни.
-- Какая идея! вскричалъ я, немного покраснѣвъ, ибо дѣйствительно, года за два назадъ, между нами было нѣчто подобное.-- Я вовсе не англичанинъ, а германецъ съ береговъ Рейна, значитъ почти, что вашъ соотечественникъ.
-- Да, берега Рейна будутъ наши, твердо проговорилъ мосье Тюлипъ и хлебнулъ изъ стакана съ мыльной водою.