При видѣ ея, фіолетовый старецъ, неизвѣстно зачѣмъ, застегнулся до подбородка.
Моего спутника будто вымазали какимъ-то сладкимъ маслянистымъ составомъ.
Братъ Вани что-то замычалъ и мычаніе это слилось съ другимъ неопредѣленнымъ звукомъ, вылетѣвшимъ изъ сокровеннѣйшей глубины моего сердца.
Дѣвушка была хороша той оригинальной, несовсѣмъ европейскою красотою, какая знакома всѣмъ бывавшимъ въ Генуѣ. На ней было простенькое платье темно-пепельнаго цвѣта и дорожная шапочка, окаймленная лебяжьимъ пухомъ; когда она сняла эту шапочку масса бѣлокурыхъ волосъ упала ей на плечи. Глаза ея, неопредѣленно-темнаго цвѣта, казались еще темнѣе отъ совершенно чорныхъ рѣсницъ. Выраженіе лица было самое тихое и кроткое, но въ немъ таилось что-то загадочное, говорившее, что эта спокойно-улыбающаяся водная равнина не для всякой ладьи окажется привѣтной. Веселый старикъ, обладатель фляги, которому Ваня успѣлъ уже что-то шепнуть на ухо, отвѣтилъ ему по русски, не стѣсняясь выраженіями: "не совѣтую, братецъ мой,-- укуситъ, безпремѣнно укуситъ".
Старецъ, должно быть, былъ знатокомъ женщинъ. Но Ваня, не внимая его предостереженію, поспѣшилъ обратиться къ новой сосѣдкѣ съ какимъ-то французскимъ замѣчаніемъ на счетъ ея сакъвояжа. Дѣвушка сдѣлала знакъ, показывавшій, что она не говоритъ по французски.
-- Не говоритъ по французки! презрительно сказалъ братъ Вани, какъ кажется, пустѣйшій малый изъ всей компаніи.
Нескладная нѣмецкая фраза послѣдовала со стороны Вани.
-- Я не говорю по нѣмецки, по итальянски сказала сосѣдка; но я хотѣлъ бы, мои читатели, чтобъ вы услышали какъ произнесла она слово tedesco! Новая исторія Италіи послѣ того была бы для васъ во многомъ яснѣе. При словѣ tedesco, зубки стиснулись и тонкія ноздри генуэзки шевельнулись.
-- Что же вы думаете, я стану въ тупикъ? обратился къ намъ Ваня.-- А опера на что? а Риголетто, а Линда, а Травіата?
И вслѣдъ за тѣмъ, онъ безъ приготовленія и проволочки приступилъ къ замѣчательнѣйшему lour de force, который можетъ быть однимъ русскимъ подъ силу. Не зная ни одного правила изъ итальянскаго языка, онъ сталъ говорить съ сосѣдкой отрывками изъ арій, хоровъ и речитативовъ. Чуть открывался красивый пейзажъ, онъ указывалъ на него и говорилъ: cari luoghi -- Il, il, il b osco! фіолетовый носъ задремалъ на минуту, школьникъ надвинулъ шапку ему наносъ и запѣлъ: dormir, такъ что дѣвица Эрминія весело разсмѣялась. По дорогѣ показался отрядъ австрійской пѣхоты и при этомъ было сказано: vieni la тіа vendetta; дѣвушка уронила перчатку и онъ сталъ искать ее на полу, приговаривая: Іо ritrovero! Не обошлось безъ sospiri тіо core и въ особенности безъ словъ, имѣвшихъ для русскаго слушателя смѣшное или не совсѣмъ изящное значеніе. Путешественница не сердилась, иногда улыбалась и отвѣчала короткими фразами, что окончательно очаровало шалуна, не умѣвшаго отличить обыкновенной итальянской привѣтливости отъ дешоваго кокетства. "Эй, смотри, укуситъ!" еще разъ предостерегъ его фіолетовый носъ. Но, къ сожалѣнію, Ваня не слушался предостереженій; въ немъ разыгралась забубенная кровь и память о сотнѣ прежнихъ безнаказанныхъ продѣлокъ его отуманила. Спутница, наскучивши повтореніемъ одной и той же шутки, перешла къ окну и стала глядѣть на окрестность, съ каждой минутой становившуюся великолѣпнѣе. И я, и мои товарищи, кромѣ Вани, позабыли все при видѣ этихъ скалъ и стремнинъ, рыцарскихъ замковъ, орлиными гнѣздами чернѣющихся по высотамъ, горныхъ потоковъ и пропастей, надъ которыми вихремъ пролеталъ нашъ поѣздъ. Изъ сосѣднихъ отдѣленій иногда доносились слабые крики нервныхъ дамъ, пораженныхъ дивнымъ зрѣлищемъ,-- у меня самого духъ захватывало на иныхъ поворотахъ,-- но бѣлокурая итальянка сидѣла спокойно, въ задумчивости глядя на горы, пропасти, снѣговые куполы, рыцарскіе замки и зигзаги желѣзной дороги, сбѣгавшіе надъ бездонными разщелинами горной цѣпи...