Еще часъ, и самая величавая дичь, когда либо нагроможденная рукой природы, пошла по сторонамъ дикой дороги. Прямо впереди, какой-то горный исполинъ заграждалъ намъ путь; всѣмъ казалось, что вотъ сейчасъ мы налетимъ на его каменистыя ребра и разобьемся въ дребезги. Старикъ справился съ гидомъ и замѣтилъ, что сейчасъ начнется тоннель -- самый длинный изо всѣхъ тоннелей въ свѣтѣ. Кондукторъ пошолъ къ намъ со свѣчей и зажегъ надъ нами фонарь, дико блеснувшій краснымъ пятномъ при горячихъ лучахъ яркаго солнца. По уходѣ его, Ваня пошолъ возиться около фонаря и, какъ будто стараясь его поправить, погасилъ зажженную свѣчу. Во всей нашей компаніи я одинъ это замѣтилъ и мнѣ стало стыдно за моего собрата русскаго. Ваня не былъ пьянъ, во весь переѣздъ мы выпили каждый по одной чарочкѣ изъ фляги фіолетоваго носа. Онъ не былъ наглецомъ по природѣ; его манеры, нарядъ, знаніе языковъ показывали въ немъ молодого человѣка тщательно воспитаннаго. Но онъ поддался возбужденію великолѣпныхъ сценъ, милаго сосѣдства -- и по общей многимъ изъ насъ привычкѣ, которую славяне хвалебно зовутъ признакомъ широкой натуры, не хотѣлъ и думать о простѣйшихъ обязанностяхъ общежитія. Да полно и стоило ли помышлять объ этихъ обязанностяхъ? Юноша былъ молодъ, въ карманѣ его находились богатые кредитивы, иноземцевъ онъ презиралъ глубоко, женщинъ считалъ своею обычною добычею, а въ довершеніе всего, былъ преисполненъ той мыслью, что здѣсь, вдалекѣ отъ родины, между горами, никто его не посадитъ подъ арестъ и не распечетъ на славу. Какъ тутъ было не разгуляться размашистой натурѣ!
Я собирался отыскать кондуктора и потребовать огня, когда мы съ шипѣніемъ вломились въ бездну тоннеля и глубокій мракъ положилъ предѣлъ добрымъ намѣреніямъ. Дымъ и паръ локомотива, напрасно рванувшійся въ каменистый сводъ галлереи, полѣзъ къ намъ въ открытыя окна, мы ихъ кое какъ подняли. Дыханіе сперлось и мысль о томъ, что одинъ камешекъ, одно случайное поврежденіе на желѣзномъ пути могутъ бросить насъ, изувѣченныхъ и разбитыхъ, въ сумракъ и сырую тѣсноту насъ окружавшіе -- невольно втѣснилась въ душу. Одинъ несокрушимый старикъ съ фіолетовымъ носомъ велъ себя какъ стоикъ, разсказывая безумнѣйшіе анекдоты про увеселенія Парижа и уснащивая свою рѣчь таками каламбурами, за которые самъ Кузьма Прутковъ осыпалъ бы его горячими объятіями, какъ осыпали горячими объятіями господина Григорія Данилевскаго его сочлены на торжественномъ обѣдѣ. Было страшно темно и нѣсколько минутъ нашъ поѣздъ летѣлъ на всѣхъ парахъ -- по временамъ только мелькалъ лучь свѣта изъ какого нибудь бокового окошка въ галлереѣ, или фонтанъ искръ, вырвавшись на волю, чуть озарялъ мокрую, корявую, закоптевшуюся стѣну галлереи. Все было тихо возлѣ меня, и только одинъ разъ слуха моего коснулось итальянское неодобрительное междометіе, смыслъ котораго не былъ понятъ Ваней, помѣстившимся очень близко къ сеньоринѣ Эрминіи. За свистомъ и пыхтѣніемъ паровоза я не могъ разслушать ничего болѣе, даже тихія, полуитальянскія, полуфранцузскія нѣжности, которыми веселый туристъ очевидно угощалъ свою сосѣдку, не касались моего слуха. Мнѣ было яснѣе дня, что минутное затмѣніе несло за собой неминуемую бурю, хотя еще никто не былъ въ состояніи предвидѣть, чѣмъ она разразится.
И вдругъ, почти одновременно, уши мои были поражены двумя звуками и кровь моя охолодѣла. Первый звукъ, слабый и сдержанный былъ слышавъ только мнѣ, ближайшему сосѣду: мой соотечественникъ поцаловалъ руку, можетъ быть, ротикъ бѣлокурой генуэзки -- la bocca mi Baccio iuito trentante, онъ дрожа поцаловалъ меня въ губы, говоритъ извѣстная страдалица-донна -- и за тѣмъ, неминуемо вслѣдъ за жаднымъ поцалуемъ, грянулъ громовый ударъ, раздавшійся по цѣлому вагону, нами занятому, громовой ударъ въ видѣ жесточайшей, оглушительнѣйшей пощечины, какая когда либо раздавалась въ ушахъ человѣческихъ, съ самого дня изобрѣтенія поцалуевъ и пощечинъ (надобно думать, что и то и другое изобрѣтены одновременно).
Мы всѣ вскрикнули, фіолетовый носъ даже вскочилъ съ мѣста и наступилъ мнѣ на обѣ ноги. "Я тебѣ говорилъ, что укуситъ!" вырвалось у него безсознательно. Дверь въ сосѣднее отдѣленіе отворилась и слабый лучъ дальняго фонаря положилъ предѣлъ тягостному сумраку. По всему вагону пошолъ глухой говоръ -- звукъ оплеухи донесся до каждой изъ особъ въ немъ сидящихъ.
Не желаю ни одному изъ моихъ читателей даже и во снѣ провести подобной минуты, хотя она не только имѣла свои достоинства въ художественномъ отношеніи, но могла дать превосходную тему даровитому рисовальщику. Всѣ мы, русскіе, имѣли видъ мальчишекъ, только что высѣченныхъ. Съ генуэзки можно было рисовать амазонку, однимъ ударомъ копья повалившую кинувшагося на нее тигра; мнѣ даже показалось, что она ощущаетъ гордое удовольствіе неминуемо награждающее всякого, кто свершитъ мастерское дѣло, а ея оплеуха, chef d'oeuvre между оплеухами и въ добавокъ еще, отпущенная въ темнотѣ и на близкой дистанціи, неоспоримо относилась къ дѣламъ, требующимъ вдохновенія. За тѣмъ, ни щепетильности, ни мизернаго испуга не сказывалось за ея только слегка поблѣднѣвшемъ личикѣ, одни ноздри шевелились еще сильнѣй, чѣмъ при словѣ tedes, а правая рука, откинутая на ручку кресла, высказывала безсознательную готовность на новый подвигъ...
Перчатка была снята съ этой руки и передана въ лѣвую! При первыхъ сомнительныхъ любезностяхъ веселаго туриста, героиня моего разсказа не позволила себѣ ни писку, ни жалобы -- ничего кромѣ одного презрительнаго слова. Затѣмъ она приняла мѣры къ отпору и спокойно ждала наступленія.
Я остановился на томъ, что сосѣдняя дверца растворились и у насъ стало свѣтлѣе. Скоро къ лучу огня изъ сосѣдняго помѣщенія присоединился фонарь величественнѣйшаго кондуктора -- оберъ-кондуктора, съ осанкой генералъ-фельдмаршала, напоминавшей и Гайнау и Вимпфена и Радецкаго. Этотъ грозный мужъ, украшенный серебрянымъ шитьемъ по мундиру, сдѣлалъ одинъ шагъ отъ двери, и вѣжливо склонивъ голову передъ дѣвушкой, спросилъ: "который?"
Который относилось къ намъ пятерымъ -- отвращеніе и презрѣніе такъ и покрыло насъ съ этимъ словомъ.
-- Это ваше дѣло, холодно отвѣтила итальянка, довольно чистымъ нѣмецкимъ выговоромъ. У ней не было отвѣтовъ на вопросы австрійца и нѣмца.
Но въ дальнѣйшихъ вопросахъ надобности не оказывалось. Мы выѣхали изъ тоннеля и локомотивъ сталъ сдерживать ходъ, приближаясь къ станціи. Дневной свѣтъ, котораго мы были лишены столько минутъ, освѣтилъ и меня и странниковъ. Когда я раскрылъ глаза, улика виновнаго была ясна всякому. На блѣдномъ лицѣ Вани красовалось большое красное пятно во всю лѣвую щеку.