-- Да-съ, это Европа! обратился ко мнѣ мой спутникъ.
И я повторилъ за нимъ "Европа" и мнѣ, не взирая на впечатлѣніе только что свершившагося скандала, сдѣлалось какъ-то свѣтло и отрадно. Цивилизація и европейская цивилизація, выработанная вѣками, помимо всякаго вѣкового зла и всѣхъ приказовъ, сказалась мнѣ въ этомъ ропотѣ незнакомыхъ людей, вступающихся за незнакомую женщину, въ этой разноязычной брани на заносчиваго шалуна, осмѣлившагося поставить свою прихоть выше законовъ приличія... Французы, швейцары, австрійцы, итальянцы, люди никогда не видавшіе другъ друга и даже враждебные по національностямъ, составляли нашъ поѣздъ, они сидѣли и молчали, курили, спали, хмурились и любовались красотами природы, когда электрической искрою тронула ихъ всѣхъ простая, и слишкомъ обыкновенная для моихъ соотечествепииковъ, вѣсть о томъ, что здѣсь, возлѣ ихъ, кто-то осмѣлился сдѣлать какую-то непристойность съ какою-то женщиной, женщиной совершенно имъ незнакомой. И при одномъ подозрѣніи такого дѣла, заколыхалась разноязычная толпа; угрозы и слова охужденія раздались повсюду, весь дорожный эгоизмъ забылся и десятки непрошеныхъ защитниковъ чуть не выломали дверецъ въ вагонѣ... Европейская жизнь подала свой могучій голосъ,-- и изъ-за одного минутнаго поученія, въ немъ послышавшагося, долго еще надо будетъ говорить нашимъ молодымъ людямъ; "господа, не слушайтесь квасныхъ патріотовъ! путешествуйте и учитесь, за сколько можете!"
Поѣздъ тронулся, и въ сотнѣ саженей отъ станціи, мы примѣтили троихъ изгнанныхъ школьниковъ, пробиравшихся въ сосѣднюю деревеньку со своими вещами. Изъ оконъ вагоновъ высунулись головы и еще одинъ взрывъ бранныхъ криковъ привѣтствовалъ изгнанниковъ. Хотя мы съ товарищемъ ни въ чемъ не были виноваты передъ генуэзкой, но почему-то намъ было совѣстно и неловко. Амазонка продолжала держать себя тихо и кротко, она читала какую-то брошюрку, вынутую изъ дорожнаго мѣшка; но чтеніе -- тяжолый трудъ для итальянки, тоже что, напримѣръ, для насъ съ тобою, читатель, какое-нибудь математическое вычисленіе. Скоро книжка упала на полъ и синьорина Эрминія заснула, угнѣздившись въ своемъ креслѣ. Я поднялъ книжку и взглянулъ на заглавіе -- мнѣ хотѣлось узнать: Данта, Тасса или Леопарди читаетъ милая незнакомка. Но брошюрка оказалась опернымъ либретто и еще какимъ либрето -- Луизой Миллеръ, безобразнѣйшимъ пастиччіо съ извѣстной Шиллеровой драмы!
ЭПИЗОДЪ ВТОРОЙ -- ТУРИСТЪ-СТЕПНЯКЪ.
Флоренція. Май .. года.
На третій день пріѣзда моего, когда я только что успѣлъ осмотрѣться и распредѣлить мои занятія, впередъ недѣли на двѣ,-- слуга Федерико сказалъ мнѣ, подавая чай, масло и ветчину для утренняго завтрака:
-- Тутъ одинъ signor russo заходилъ къ вамъ три раза.
-- Три раза! повторилъ я съ удивленіемъ. Часы показывали половину девятаго.
Федерико подалъ мнѣ карточку, на которой французскими буквами значилось Жакъ де-Лопушниковъ.
-- Чортъ знаетъ, что такое! замѣтилъ я съ неудовольствіемъ -- Никогда я не зналъ такого синьора. Вѣрно ему денегъ надо? Или онъ задолжалъ въ вашей гостинницѣ?