-- Я думаю объ исторіи, которую разсказалъ вашъ берлинскій пріятель.
-- Мнѣ некогда было ее слушать. Коли хороша, такъ сочините изъ нея романъ.
-- Боже меня сохрани! есть сюжеты, къ которымъ стыдно подойти съ вымысломъ, исторіи, которыя исчезаютъ отъ самой невинной амплификаціи. Недавно мы съ вами замѣчали, что исторія Маши Леско моглабъ быть развита болѣе,-- мы ошибались: въ этой сухости и сжатости подробностей таятся драмы, кроется истина, передъ которою ничто лучшіе эффекты блестящихъ романовъ. Исторія, которую я слышалъ сегодня, на столько выше романа, насколько каждая женщина лучше своего портрета. Ея мѣсто не на печатныхъ листахъ, а въ дружескомъ, искреннемъ разговорѣ.
-- Разсказывайте же, мнѣ спать еще рано.
-- А мнѣ ужь поздно. Слыхали вы про Шарлотту Ш--цъ?
-- Нѣмецкую писательницу, которая давно когда-то жила въ Берлинѣ?... и была въ Петербургѣ?... Хорошенькая?
-- Богъ знаетъ! всѣ называли ее красавицей. Я слыхалъ только, что она была очень бѣла и что у ней были большіе черные глаза. Она умерла 28 лѣтъ отъ роду, въ 1834 году, 29 декабря новаго стиля.
-- У васъ дрожитъ голосъ и интонація очень восторженная....
-- Зачѣмъ скрывать добрыя побужденія! Повторяю вамъ: я не зналъ и не могъ знать этой женщины. Все дѣло происходило въ Германіи, въ Петербургѣ же она жила четыре мѣсяца. Говорю вамъ просто и смѣло: я врагъ сантиментальности и различныхъ порывовъ; въ настоящую же минуту, за то, чтобъ увидѣть хоть разъ эту женщину, даже за то, чтобъ имѣть возможность отъ всей души, нѣсколько минутъ, поплакать какъ дитя, надъ ея могилою, я отдалъ бы четверть своей жизни, что для меня не бездѣлица.
-- Mon Dieu, mou Dieu! сказала она съ ужасомъ: -- вы ли это? что это за разсказъ, перевернувшій васъ на-изнанку и обратившій васъ въ мальчика? Говорите же, сочиняйте романъ, придумывайте сцену и обстановку.... я слушаю.